Эрнст Юнгер (1895–1998) — мыслитель, чье творческое долголетие само по себе стало вызовом для историков идей. От фронтовых дневников Первой мировой до дневников воссоединенной Германии — его тексты образуют уникальный архив, в котором сменяют друг друга несколько интеллектуальных эпох. Однако особо интересна не эволюция юнгеровской мысли как таковая, а ее рецепция — то, как представители немецкого правого крыла (консерваторы, традиционалисты, националисты) читали, интерпретировали и инструментализировали Юнгера на протяжении ста лет.
Выбор именно этих трех групп неслучаен. Консерваторы, традиционалисты и националисты образуют различные, порой конфликтующие между собой, но генетически связанные течения, для каждого из которых Юнгер оказывался «своим» на особый лад. Проследить различия в способах присвоения его наследия — значит одновременно проследить внутреннюю дифференциацию немецкого правого лагеря и динамику его философских предпочтений.
Национал-революционеры и «консервативная революция» в Германии
Первая организованная рецепция Юнгера пришлась на период Веймарской республики и связана с кругом так называемой «консервативной революции» — течением, объединявшим авторов, которые отвергали и либеральную демократию, и монархическую реставрацию, и социалистический интернационал, предлагая взамен «третий путь» национального обновления. В этой среде Юнгер воспринимался прежде всего как автор «Стальных гроз» (1920) и политический публицист. Для Артура Мёллера ван ден Брука, Эрнста Никиша, а позже — для младшего поколения национал-революционеров фигура фронтовика-орденоносца была воплощением нового человека, преодолевающего буржуазную расслабленность. Эссе Юнгера «Тотальная мобилизация» (1930) и трактат «Рабочий» (1932) читались в этом кругу как манифесты грядущего национального государства, построенного на принципах долга, дисциплины и технической организации [i].
Принципиально важно, однако, что внутри самого национал-революционного лагеря рецепция не была однородной. Национал-большевистское крыло (Никиш и его журнал Widerstand) пыталось прочесть юнгеровского «Рабочего» как фигуру, совместимую с ориентацией на СССР, воспринимая немецкий национализм и русский большевизм как союзников в борьбе против «буржуазного Запада». Сам Юнгер хотя и поддерживал контакты с кругом Никиша, от такой интерпретации дистанцировался. Националистическое крыло, напротив, видело в «Рабочем» исключительно германский гештальт и отвергало любые евразийские спекуляции.
Отношения с зарождавшимся национал-социализмом были сложными. Юнгер отверг предложение баллотироваться от НСДАП в Рейхстаг, не принимал биологический расизм, и после 1933 г. его связи с режимом оказались оборваны. Однако в среде антигитлеровских националистов (круг фон Штауффенберга, с которым Юнгер был косвенно связан) его тексты продолжали читаться как свидетельство «другой Германии» — национальной, но не нацистской.
Консервативное прочтение «Лесного пути» и фигура внутреннего эмигранта
После 1945 г. фокус рецепции сместился: если довоенные националисты читали Юнгера как пророка коллективной мобилизации, то послевоенные консерваторы (часто те же люди, пережившие крах режима) открыли для себя иного Юнгера — автора «Уход в лес» (1951) и «У стены времени» (1959). Книга «Уход в лес» была воспринята консервативными кругами как философское оправдание позиции внутренней эмиграции. В условиях, когда открыто исповедовать националистические взгляды в ФРГ стало невозможно, юнгеровская фигура «лесного путника» — одиночки, уходящего в духовное сопротивление системе, — давала приемлемый язык самолегитимации [ii]. Это был консерватизм не институциональный (партийно-христианско-демократический), а культурный: Юнгера читали в офицерских собраниях, в студенческих корпорациях, в кругах старых элит, не вписавшихся в новую демократическую реальность.
Одновременно возникла и либерально-консервативная рецепция Юнгера. Такие фигуры, как историк Иоахим Фест (автор биографии Гитлера и друг Юнгера), продвигали образ писателя-гуманиста, который своим творчеством после 1945 г. искупил радикализм 1920-х гг. В этой трактовке Юнгер вписывался в канон ФРГ как «благородный консерватор», приемлемый для боннской республики.
Напротив, для радикальных националистов (околопартийных групп, наследующих традиции НДПГ и более маргинальных объединений) Юнгер оставался прежде всего автором «Рабочего». Однако парадокс состоял в том, что поздний Юнгер с его элитарным дистанцированием был для них малопригоден — он не давал программы коллективного действия, и в этом смысле традиционные националисты оказывались ближе к довоенному прочтению, чем к современному им автору.
«Новые правые» и рецепция Юнгера с 1980-х гг. по настоящее время
Третий этап рецепции связан с формированием в ФРГ движения «новых правых» (Neue Rechte), идейно оформившегося вокруг таких фигур, как Армин Молер (личный секретарь Юнгера в 1949–1953 гг., позже — ведущий теоретик «консервативной революции» как интеллектуальной традиции). Именно Молер сыграл ключевую роль в канонизации Юнгера как центральной фигуры для послевоенного правого дискурса [iii].
В 1980–1990-е гг. рецепция Юнгера новыми правыми приобрела структурированные формы. Издательство Antaios (названное в честь юнгеровского журнала 1950-х гг.), публицисты Карлхайнц Вайсман и Гётц Кубичек выстраивали генеалогию, в которой Юнгер — наряду с Карлом Шмиттом, Освальдом Шпенглером и Артуром Мёллером ван ден Бруком — становился одним из «отцов-основателей» антилиберальной традиции [iv].
В этой рецепции акцент делался на двух элементах. Во-первых, на юнгеровском понятии «гештальта» как альтернативе либеральному индивидуализму: человек не есть автономный атом, а принадлежит к надындивидуальной форме (нация, тип, рабочий) и лишь через эту принадлежность обретает подлинное бытие. Во-вторых, на фигуре «анарха» как модели суверенного поведения в условиях враждебной среды. Для «новых правых», действовавших в пространстве культурной гегемонии левого либерализма, такая модель была практически востребованной: она позволяла осмыслять свою деятельность как духовное сопротивление, не прибегая к прямому политическому действию.
К началу 2000-х гг. возникла и традиционалистская рецепция Юнгера — в узком смысле, связанная с кругом авторов, ориентирующихся на интегральный традиционализм Рене Генона и Юлиуса Эволы. Для этой группы Юнгер интересен как свидетель эпохи, диагностировавший кризис модерна и описавший возможность выхода за пределы «буржуазного века» через фигуру «Рабочего». Однако традиционалисты критикуют Юнгера за недостаточный метафизический радикализм: его «Рабочий» остается внутри техницистской парадигмы, тогда как подлинная традиция требует полного разрыва с современностью [v].
Особый интерес представляет двойственное отношение христианских консерваторов к Юнгеру. С одной стороны, его эссеистика 1950–1960-х гг. содержала мотивы, созвучные христианскому стоицизму (особенно трактат «О боли»). С другой стороны, юнгеровский «атеизм метода» — его нежелание вписывать свои построения в конфессиональные рамки — делал его фигурой подозрительной для католических и протестантских консервативных кругов.
Юнгер и АдГ: современный этап инструментализации
Появление и электоральный подъем «Альтернативы для Германии» (АдГ) создали новый контекст для рецепции Юнгера. Внутри партии и особенно в ее молодежном крыле юнгеровские мотивы — «лесной путь», «анарх», «тотальная мобилизация» — стали использоваться как маркеры интеллектуальной дистанции от мейнстрима. Однако здесь мы сталкиваемся с парадоксом, выявленным нами в ходе теоретико-исторического анализа: каждая из трех групп читает Юнгера по-своему, и их прочтения несовместимы.
Националисты (тяготеющие к этноцентризму, антиисламской повестке, ремиграции) пытаются опереться на «Рабочего» как на фигуру национальной мобилизации против «чужеродных элементов». Но Юнгер нигде не определяет нацию через этническую гомогенность — его «Рабочий» есть планетарный тип, принципиально безразличный к этническим границам. Консерваторы (ориентированные на земельную политику, муниципальное самоуправление, бюргерские свободы) хотели бы видеть в Юнгере защитника немецкой культурной традиции. Однако юнгеровская мысль подрывает самые основы бюргерского консерватизма: он никогда не защищал «малые родины» и локальные сообщества в их патриархальном понимании. Традиционалисты (настроенные на полный разрыв с модерном, критику технологического развития и государства как такового) оказываются ближе всего к позднему Юнгеру, но именно их влияние внутри АдГ минимально — их голос заглушается электоральной прагматикой.
Таким образом, обращение к Юнгеру со стороны АдГ — это скорее борьба за культурный капитал, чем усвоение его философского содержания. Согласно опросу, проведенному институтом INSA с 20 по 24 апреля 2026 г., рейтинг АдГ достиг рекордных 28% — самого высокого показателя за всю историю наблюдений. Блок ХДС/ХСС получил 24%, таким образом отрыв «Альтернативы» от правящих консерваторов составил четыре процентных пункта. Социал-демократы набрали 14%, «Зеленые» — 12%, Левая партия — 11%. Опрос INSA, проводившийся с 24 по 27 апреля среди 2010 избирателей, зафиксировал схожие цифры: АдГ — 28%, ХДС/ХСС — 23,5%, СДПГ — 14%, «Зеленые» — 12,5%, левые — 11%. Этот электоральный успех не сопровождается углублением философской рефлексии. Напротив, по мере приближения к реальной власти происходит упрощение тех концептов, которые заимствуются из философии Юнгера.
На основе этих данных видится три сценария развития ситуации.
Сценарий первый, наиболее вероятный — «Восточный прорыв». Земельные выборы в Саксонии-Анхальт и Мекленбурге-Передней Померании в конце 2026 г. с высокой вероятностью принесут АдГ первые места. Если партия получит пост земельного премьер-министра, юнгеровский дискурс будет работать как легитимационный инструмент уже для правящей силы. Однако именно здесь противоречие между «анархом» и административной рутиной проявится острее всего.
Сценарий второй — «Берлинский пат». На федеральном уровне все партии мейнстрима по-прежнему исключают коалицию с АдГ. Единственным вариантом правящего большинства становится трехсторонняя коалиция ХДС/ХСС + СДПГ + «Зеленые» — так называемая «Кения». Ситуация, при которой воля почти трети избирателей системно исключается из процесса формирования правительства, будет подпитывать юнгеровскую риторику «лесного сопротивления»: АдГ получит объективные основания говорить о «диктатуре системных партий», апеллируя к образу одиночки, противостоящего Левиафану.
Сценарий третий — «интернационализация юнгеровского дискурса». Уже сегодня фигура Юнгера обсуждается в правоконсервативных кругах Франции, Италии, Венгрии. Формирование трансъевропейской сети, в которой юнгеровский язык станет одним из кодов коммуникации, качественно изменит ландшафт европейских правых.
Российская проекция: ставки, риски, рекомендации
Для России описанные процессы создают одновременно и окно возможностей, и зону рисков. На уровне деклараций между российским консервативным поворотом и платформой АдГ существует значительное пересечение. Партия последовательно выступает за отмену антироссийских санкций, критикует поставки оружия Украине, призывает к нормализации экономических отношений, что делает АдГ фактически единственной крупной политической силой ФРГ, чья позиция по российскому направлению не является враждебной. Однако отождествлять юнгеровский консерватизм с пророссийской ориентацией было бы аналитической ошибкой. Юнгеровский «анарх» не может быть членом никакого геополитического блока — ни атлантического, ни евразийского. Те в России, кто рассчитывают на АдГ именно как на «юнгерманскую» партию, должны понимать: философски фундированная позиция такого типа в конечном счете окажется столь же неудобной для Москвы, сколь и для Брюсселя.
В то же время существуют три риска. Во-первых, опасность переоценки АдГ как долгосрочного партнера: партия может либо расколоться, либо дрейфовать к центру в поисках коалиционной дееспособности. Во-вторых, чрезмерная ставка на одну политическую силу затрудняет диверсификацию контактов с немецким истеблишментом, который остается основным центром принятия решений. В-третьих, инструментализация юнгеровской эстетики без понимания ее содержания создает риск идеологической зависимости. Отсюда можно дать следующие практические рекомендации:
- Наращивать контакты с АдГ как с политической реальностью, но не ставить на нее как на единственного партнера. Параллельно искать каналы диалога с теми кругами ХДС/ХСС и СДПГ, которые понимают тупиковость текущего конфронтационного курса.
- Отслеживать эволюцию АдГ не через призму желаемого, а на основе фактов, фиксируя внутрипартийные конфликты и сдвиги.
- Развивать собственный философский язык описания российского суверенитета, не привязанный к именам западных мыслителей, чье наследие всегда будет оспариваться в чужих интересах.
- Использовать интерес к Юнгеру в образовательных целях — как повод для серьезного разговора о природе войны, государства, технологического развития и личности, не сводя его к обслуживанию текущей политической конъюнктуры.
***
Проведенный теоретико-исторический анализ позволяет сформулировать три вывода. Первый: рецепция Юнгера немецкими правыми никогда не была единой. Каждое поколение и каждое течение выбирало «своего» Юнгера — национал-революционного публициста 1920-х гг., консервативного внутреннего эмигранта 1950-х гг., «анарха»-одиночку 1970-х гг. или гештальт-мыслителя для «новых правых» 1990-х гг. Эта множественность прочтений — не недостаток, а индикатор философской глубины самого материала. Второй: между тремя исследованными группами (консерваторы, традиционалисты, националисты) нет согласия относительно того, что именно у Юнгера является главным. Более того, их прочтения часто взаимно исключают друг друга. Это означает, что любая попытка объявить Юнгера «партийным философом» того или иного политического проекта обречена на аналитическую несостоятельность. Третий: современный электоральный успех сил, пытающихся инструментализировать юнгеровское наследие, не отменяет разрыва между философией и партийной политикой. Юнгер остается мыслителем радикального одиночества и в этом качестве он скорее обличает любую форму массовой мобилизации, чем обслуживает ее.
[i] Jünger, E. Der Arbeiter. Herrschaft und Gestalt. Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1932.
[ii] Jünger, E. Der Waldgang. Frankfurt am Main: Klostermann, 1951.
[iii] Mohler, A. Die konservative Revolution in Deutschland 1918–1932. Stuttgart: Friedrich Vorwerk Verlag, 1950.
[iv] Weissmann, K. Alles, was gut ist. Schnellroda: Antaios, 2018.
[v] Evola, J. Cavalcare la tigre. Roma: Edizioni Mediterranee, 1961.