Федеральный бюджет России вошёл в 2026 год с темпом, который больше напоминает не плановый манёвр, а вынужденный разворот.
Уже к концу апреля Минфин зафиксировал дефицит в 5,88–5,9 трлн рублей — это около 2,5% ВВП и более чем в полтора раза выше годового плана, утверждённого на уровне 3,8 трлн. То есть за первые четыре месяца страна «выбрала» весь годовой запас дефицита и ушла дальше.
Формально министерство финансов остаётся в привычной риторике: всё объясняется «опережающим авансированием расходов по госконтрактам». Эта формулировка давно стала дежурной — в ней есть и правда (государство действительно переносит часть платежей на первый квартал, чтобы ускорить исполнение контрактов), и удобный туман, который позволяет не обсуждать вслух, насколько устойчив такой график трат.
Если смотреть на цифры, картина выглядит так. Расходы федерального бюджета за январь–апрель достигли 17,6 трлн рублей, увеличившись на 15,7% по сравнению с тем же периодом прошлого года. Ненефтегазовые доходы при этом выросли на 10%, что само по себе немало. Но нефтегазовые доходы просели на 38,3% — до 2,3 трлн рублей, и это уже ломает привычный баланс.
Это значит, что традиционный «якорь» бюджета — экспортная рента от нефти и газа — на старте 2026 года ощутимо ослаб. Минфин прямо связывает это с более низкими ценами на нефть в предыдущие месяцы и с особенностями налогового режима по нефтегазовому сектору: доходы бюджета запаздывают по отношению к рыночным ценам.
Даже если сейчас нефть дорожает, чтобы компенсировать провал, ей нужно долго и устойчиво держаться выше комфортных для бюджета уровней — аналитики называют планку в 90 долларов за баррель и выше, чтобы автоматически закрывать дыры без дополнительных мер.
Но рассчитывать только на нефть сложно ещё и потому, что за последние годы структура доходов заметно сместилась в сторону налогов на внутреннюю экономику.
И вот здесь на сцену выходят параллельно два сюжета.
Первый — это дефицит и его покрытие. Минфин официально заявляет: по итогам года дефицит всё равно будет в районе 3,8 трлн рублей, а основным источником его финансирования станут государственные заимствования. То есть министерство рассчитывает «размазать» нагрузку по годовым кварталам, не выходя за план, за счёт будущего роста доходов и размещения ОФЗ.
При этом возможности традиционных источников уже не бесконечны. Фонд национального благосостояния, который долго был страховкой на случай шоков, сокращается: значительная часть ликвидной части ФНБ уже использована для финансирования дефицитов предыдущих лет и отдельных инфраструктурных проектов. Внутренний долговой рынок тоже не бездонный: размещение ОФЗ идёт, но рост долга требует всё более тонкой настройки, чтобы не давить на ставки и не вызывать эффекта вытеснения частных заимствований.
Второй сюжет — политико-экономический. На фоне обсуждения дефицита появляются заявленные цифры по доходам населения. Вице-премьер Александр Новак на отраслевом форуме сообщил: за последние три года реальные денежные доходы россиян выросли на 26,1%, реальные зарплаты — на 23,9%, а уровень бедности снизился до 6,7% по итогам 2025 года, что названо «минимальным значением за всю историю наблюдений».
Эти цифры одновременно решают и политическую, и бюджетную задачу.
С одной стороны, они демонстрируют успехи социальной политики: доходы растут, бедность сокращается, безработица остаётся на низком уровне (около 2,2%).
С другой — создают основу для того, чтобы в будущем расширять налоговую базу, опираясь на тезис о выросших доходах.
Когда в официальной риторике доходы населения растут двузначными темпами, это неизбежно становится аргументом для обсуждения возможных изменений в налоговой системе.
Классический набор инструментов здесь хорошо известен. Это либо повышение косвенных налогов (НДС), либо изменение подходов к НДФЛ и налогу на прибыль, либо усиление администрирования, включая более жёсткий контроль за оборотом наличности и финансовыми операциями физических лиц и малого бизнеса.
Исторический опыт российских бюджетных кризисов показывает, что при исчерпании резервов и ограниченных возможностях долгового рынка правительство чаще всего обращается к внутреннему источнику — налогоплательщику.
В 1998‑м это происходило в форме резких налоговых манёвров, в 2014–2015 годах — через комбинацию сдержанных расходов, девальвации и изменений налогового режима в сырьевом секторе. В 2018–2019 годах был выбран путь повышения НДС с 18 до 20%, что дало бюджету дополнительный ресурс.
Сейчас ситуация иная и по структуре экономики, и по внешним условиям, но логика остаётся схожей. В условиях, когда нефтегазовые доходы снижаются, ФНБ постепенно расходуется, а дефицит за первые четыре месяца уже превысил годовой план, пространство манёвра сужается.
На этом фоне обсуждения дополнительных налогов на сверхприбыль крупных корпораций и банков звучат пока скорее как политический сигнал. Такие меры могут дать разовый эффект, но не решают структурной задачи, если дефицит становится устойчивым. Более значимыми оказываются решения о налоговой нагрузке на широкую базу — домохозяйства и массовый бизнес.
В этом смысле заявления о росте реальных доходов и снижении бедности играют двойную роль. Для одних это сигнал о том, что социальная политика приносит результат. Для других — намёк на то, что у государства появляется возможность перераспределить часть этого прироста доходов в пользу бюджета.
Вопрос, по сути, в темпах и форме.
Можно продолжить делать ставку на заимствования и надеяться на восстановление нефтегазовых доходов, сохраняя текущую налоговую конструкцию.
Можно начать аккуратно расширять налоговую базу уже сейчас, вводя новые сборы или меняя ставки.
Можно усиливать контроль и администрирование, не трогая номинальные ставки, но увеличивая собираемость.
Для граждан всё это будет ощущаться по-разному: через цены, через структуру потребления, через требования банков и налоговых служб к отчётности по операциям.
Для бюджета же ключевым будет баланс между скоростью латания отверстий и долгосрочным состоянием экономики, которая эти налоги приносит.
С учётом текущей динамики — дефицит 5,9 трлн за четыре месяца, падение нефтегазовых доходов почти на 40% и рост расходов на фоне «опережающего финансирования» — можно сказать одно: пространство для аккуратной корректировки бюджетной политики становится всё уже.
Вопрос не в том, обратится ли государство к налогоплательщику как к источнику стабилизации, а в том, в каком формате и с какой скоростью это будет сделано.