Вьётся, вьётся дальняя дороженька

Публикуем рассказ Василия Дранникова о солдатских вдовах деревни Погорелец, которые потеряли мужей на войне и в одиночку подняли детей, преодолевая голод, слёзы и непосильный труд.

Солдатские вдовы

Более 80 односельчан отправила на Великую Отечественную войну наша небольшая мезенская деревня Погорелец: кто ушёл из родного дома, кто, имея погорельские корни, призвался из иных мест. Половина из них с войны не вернулась, оставив в горе родителей. Оставив вдовами своих жён. О них, солдатских вдовах из Погорельца, будет мой рассказ.

Соседка Нина Степановна

Когда я бываю в своей родной деревне, то захожу на кладбище, чтобы навестить могилы стариков моих – дедушки Степана и бабушки Натальи, их братьев. Навещаю могилы друзей – товарищей нашего босоногого детства. А когда возвращаюсь назад, выхожу на старую дорогу, которая ведёт «на низ», то есть в Мезень. Позаросла та дорога, у́же стала, но я вспоминаю прежнюю – широкую, уходящую вдаль между полевыми изгородями-огородами. По ней, по этой по дороженьке, немало ушло наших мужиков на войны – и германскую, и Гражданскую, и финскую, и на самую большую и кровавую – Отечественную.

Стою, и кажется мне, что вот тут, чуть впереди – наша соседка Нина Степановна с четырьмя дочерями и малолетним сынишкой на руках. Стоит и машет платочком вслед уходящему всё дальше мужу своему – Степану Ивановичу. А у самой катятся по щекам горькие бабьи слёзы.

А Стёпушка (так его все звали в деревне) всё удаляется и удаляется на тряской телеге – роспусках… И вот уже виднеется только спина – чуть сугорбая, с простой крестьянской котомкой да старая кепка на голове.

И вспоминаю я давнюю песню времён Отечественной войны про дороженьку, по которой ушёл на фронт миленький. Вот её первые грустные слова:

Вьётся, вьётся дальняя дороженька,

Теряется за дымкой горизонт.

А по этой дальней по дороженьке

Уходил мой миленький на фронт…

Ушёл по ней на войну и Стёпушка. Ушёл безвозвратно – пропал без вести на Кавказе. И осталась Нина одна с оравой детей. Тяжко, ой как тяжко жилось ей в ту пору. Всем нам было тогда нелегко, а Нине, может быть, потрудней других.

Так ли уходил на войну Степан Иванович, не знаю – я просто представил. Теперь уж никто не скажет в деревне, как это было. Знаю только, что ушёл он, председатель колхоза, в тот день один из Погорельца – по партийной мобилизации. И помнится ещё, как приходил он к нам, соседям, попрощаться. По веками сложившейся традиции поклонился, попросил прощения: «Простите, если что не так», – и ушёл. Бабушка перекрестила его вслед, сказав: «Останься живым, Степан. Ребят ро́стить надо».

Увы, не вернулся Степан Ярков. Когда уже в 1960‑е годы я запросил архив министерства обороны, в ответ сообщалось: ушёл в командировку за линию фронта, пропал без вести. Осиротели дети его, овдовела Нина Степановна. Помню её горький плач: сидит на повети на скамеечке, с которой корову доила (корова Люська к тому времени уже продана была), вяжет веники и то ли горько тихо плачет, то ли плача поёт горькую вдовью песню про белу ручку милого дружка, которую принёс чёрный ворон оттуда, где «гремел кровавый бой, бой кровавый», а для ворона – пир богатый.

По всей вероятности, в 1947 году, когда Генеральный штаб нашей армии уточнял потери войны и узаконивал факт гибели военнослужащих, говорили в деревне, что Нине пришла похоронная на Степана.

А ещё в первый день Победы молодёжь в клуб пошла, мы, малышня, по деревне носимся – солнышко. А из Нининого дома плач несётся. И вот теперь, много-много лет спустя, когда слышу сетования (как правило, в адрес Сталина), что долго не праздновали широко День Победы, я понимаю, что так и должно было быть. Слишком тяжёл был груз памяти о войне. До праздника ли было вдовам – лили горькие слёзы, какая там радость. А не давила ли солдат-фронтовиков память о войне, память о павших товарищах, о поте и крови, об окопной грязи? Потому и не любили они рассказывать о боях жестоких. Легко ли было на душе у инвалидов, израненных в боях? Не время было праздновать. А помнить надо было. И помнили как могли. А оттаяли душой, готовы стали отмечать праздник Победы, а не памятный День Победы, лишь через двадцать лет, в юбилейный год окончания войны.

Ну а Нина? Нина Степановна летом работала на лугу. Зимой – сторожем на скотном дворе. Дети росли под надзором второй по возрасту дочери – Эмилии. Помимо своих, в доме Ярковых был, можно сказать, детский сад. Собиралось нас много. Играли. И часто всей оравой ходили в поля, собирали пучки – корянки, кислушки – щавель; смонули (обдирали) семя с сорняка-овсюга. И всё это шло в пищу – сначала, после сушки – в ступу, а потом в жернова на муку. Чёрный хлеб (магазинский) был для нас деликатесом. Помню, маленький сынишка Нины Степановны Рудик как‑то сказал мне: вырасту большим – буду пекарем, буду каждый день «жарной» (ржаной) хлеб «ись».

Когда была проблема со спичками, Миля (Эмилия) приходила к нам за угольками – бабушка доставала их из топящейся печки и клала Миле в ведёрко. А для печи иногда дед огонь добывал с помощью камня – кремня: выбивал искру и зажигал растопку.

Уже позже, будучи взрослым, я узнал, что Нина, когда болели травмированные ножки дочки Электры, по глубокому снегу ходила ко кресту на полях и молилась, а потом оставила на нём новенькие вязаные носочки. Ну, наверное, там и за Стёпушку молилась, и за отца своего – татушку Степана Петровича, репрессированного и безвозвратно увезённого под конвоем навсегда из родного дома.

Так жила большая семья солдатской вдовы Нины Степановны Ярковой. Потом, когда поставили в деревне памятник погибшим на войне землякам, вся семья в каждый День Победы приходила к этому обелиску и клала к его подножию простенький венок из еловых веток.

Солдатка Таисья Михайловна

В Погорельце, в самом центре околотка Бор, напротив здания бывшего правления колхоза «Всходы», стоит добротный крестьянский дом. Двухэтажный, с большим двором. Передок обшит тёсом, покрашен жёлтой краской. А рядом – высокий амбар. Прежде их было два. Хозяином дома был Олёкса Ружников, по метрике – Александр Афанасьевич. Мужик деловой, хозяйственный, мастер на все руки. В жёны взял Левантину.

По тем временам в их доме был полный достаток. Только вот детей не было. И тогда Олёкса с Левантиной приняли на воспитание племянника Максима. Сестра Олёксы Александра рано овдовела, осталась с кучей детей. Тогда и взяли Ружниковы в дом к себе парня, усыновили, записали его под свою фамилию. Позже, когда мать Максима состарилась, брат Олёкса и её взял к себе в дом. Там и доживала она рядом с сыном.

Когда Максиму пришло время жениться, выбрал он в жёны себе соседку Таю.

– Таисью Михайловну Яркову, дочь бывшего урядника Погорельского урядницкого участка, чина полицейской службы. Вот это, да то, что хозяйство крепкое, побудило власть имущих в годы коллективизации приговорить Ружниковых к раскулачиванию. Как вопрос сей решался, не могу сказать, только помню разговор стариков (к моему деду Степану кто‑то из них приходил), примерно такой: Олёксу хотели раскулачить, но деревня его не отдала, сказали мы тогда, что он сироту воспитал да больную сестру прибрал. Это же подтвердил (со слов своего покойного отца) односельчанин Александр Дмитриевич Ярков.

В общем, хозяйство не было раскулачено. Правда, по некоторым деревенским сведениям, Олёкса всё же был на какое‑то время отправлен на принудительные работы в Лешуконское. Умер он в родном Погорельце 65 лет от роду, рано овдовев. А у Максима с Таисьей родились шестеро детей. Младшей, Жене, было всего восемь месяцев, когда отец уходил на войну.

Дом этот памятен многим погорёлам (это по‑мезенски, а, по мнению языковедов, надо говорить – погорельчан). В нём с конца 1930‑х годов размещалась на втором этаже наша начальная школа. И блюстительницей чистоты и порядка была здесь Таисья Михайловна. Слегка ворчливая, слегка строгая, довольно тактичная. И рано пришедших учеников в школу не пускала: нечего бегать без пути по избам, кричать да полы топтать. А по воспоминаниям моего ровесника Толи Ружникова, однажды, так ожидаючи на крыльце, когда дверь в школу откроется, услышали они рёв самолёта. Присмотрелись – а на боку его крест немецкий.

И помню ещё наш школьный дожин. У нас в деревне дожин – это праздник после окончания работ на полях. Тогда, во время войны, было принято решение дать школам земельные участки. Нам выделили небольшое полько недалеко от церкви. Ученики копали землю, как‑то ухаживали за полем – растили жито (ячмень). Сеяла, жала, молотила, а потом молола и пекла шаньги Таисья Михайловна. Помню, как вкусны были эти житьние шанёжки с чашкой чая на нашем школьном дожине.

А по‑настоящему Таисью Михайловну, то, какой она была внешне, я запомнил такой, какой видел однажды в тёплый летний солнечный день. Была сенокосная пора. Я с дедом упросился на луг. С другом своего детства Иваном Петровичем Таракановым они на сенокосе заготовляли и ставили стожары (стойки для зародов – стогов сена), подпоры для зародов, городили остожья (обносили изгородью стога сена). Мы шли по дороге между околотками деревни. Оглянувшись назад, я увидел Таисью Михайловну. Шла она одна, с корзинкой в руках – в таких возили хлебы и посуду для еды на лугу. Таисья (так коротко, без отчества звали её односельчане) была в серой, то ли выгоревшей, то ли в такой цвет крашеной на фабрике юбке и жакетке. На ногах – своевязаные белые шерстяные чулки и башмаки также местного изготовления – кожаная обувь, похожая на галоши. Низенькая ростиком, слегка сутулая, в обычном для деревни белом платке, освещённая ярким утренним солнцем, она по‑деловому, торопко шла на обычную для крестьян летнюю страду – сенокос.

Старшая дочь Таисьи и Максима, Александра, умерла в 24 года от болезни, которую сейчас всерьёз не принимают – главное, вовремя поставить диагноз и было бы кому сделать операцию. Сын Анатолий срочную службу проходил после войны в Австрии. А вот Геннадия запомнил я надолго. Наверное, потому, что он 9 мая 1945 года первым сказал мне, что война закончилась – Победа. Придя домой, я сказал своим старикам то же самое: Победа.

Дочь Елизавета до преклонных лет жила и работала в Погорельце дояркой, за успехи в труде награждена орденом Ленина, была участницей ВДНХ – Выставки достижений народного хозяйства, награждена бронзовой медалью.

Младшая дочь Евгения окончила среднюю школу в мезенском посёлке Каменка, уехала к брату Геннадию в Северодвинск, работала на Севмаше. Сама Таисья Михайловна вместе с больным сыном Александром доживала в родной деревне, была окружена заботой семьи дочери Елизаветы и зятя Виталия.

А какой была судьба Максима Афанасьевича? Увы, она сложилась печально, как и у многих солдат той страшной войны. Призван он был по мобилизации в январе 1942 года, пропал без вести в декабре 1943‑го. О том, как это случилось, рассказал Таисье Михайловне однополчанин Максима Изосим Шубин из мезенской деревни Кильцы. Это было так: Максим Афанасьевич был ранен, но подразделение отступило и взять раненого солдата никто не смог. Финны, занявшие наши позиции, обычно раненых добивали. Так могло случиться и с Максимом, но тело его товарищи не обнаружили, когда отбили этот участок у противника. Позже этот факт подтвердил ещё один сослуживец Максима.

Так осталась вдовой Таисья в свои 42 года. Максиму Афанасьевичу было в ту пору сорок лет. Вспомнил ли солдат в тот момент о жене, о детях, о родном Погорельце или был он без сознания, одному Господу известно. Земляки Максима, помня о войне, имя фронтовика увековечили на скромном сельском памятнике вместе с другими павшими. Стоит он, этот памятник, через дорогу от дома Олёксы Ружникова, рядом с памятными знаками погибшим на Гражданской войне и в годы политических репрессий в СССР.

«У Маши Водыниной Варлама убили…»

Варлам Ефимович уходил на войну в феврале 1942‑го. Был он в ту пору председателем колхоза. На этом посту сменил Степана Яркова. И так же, как Стёпушка, прощался с односельчанами – родными и близкими, а по традиции и со стариками. Помню, как Варлам Ефимович зашёл к нам в избу, остановился у порога. О чём говорили взрослые, я, малец, не запомнил. Но что‑то смутное в памяти всё‑таки осталось: война, ухожу, прощайте. И зимняя шапка из какого‑то белого меха да тёплый пиджак вполбедра (такие тогда носило большинство мужчин). А эта белая шапка почему‑то и теперь вспоминается мне.

Что сказали на прощание мои старики, не запомнил. Наверное, как заведено было: прощай, Варлам, воротись живым, храни тебя Бог. И перекрестила бабушка Варлама.

Не пришёл с войны Варлам. Не воротился домой, в свой отцовский дом – большой, двухэтажный, с огромной поветью, взвозом, с колодцем рядом – самым глубоким в деревне. В тот дом, который сейчас считается памятником архитектуры и фотоснимки которого кочуют ныне из издания в издание. И который, увы, разрушается – сгорбатился без хозяина под тяжестью своих 120 лет.

Погиб Варлам в августе 1942‑го. В районной Книге памяти, на 32‑й странице читаем сухую официальную информацию: Варлам Ефимович Водынин 1896 года рождения, погиб 31.08.1943 в районе хутора Починок Смоленской обл.

Овдовела жена его Мария Васильевна. Не стало отца у двух её сыновей.

…Был солнечный ясный день. Мы с бабушкой поднимались с реки, от Власова ручья по тропинке, протоптанной через поля колхозников. Уже было сжато жито, картошка не убрана. И вдруг слышим истошный женский вскрик:

– Ой-ё-ё… Господи…

Бабушка перекрестилась и горько сказала:

– ОпЕть кого‑то на войнЫ убили…

Навстречу нам шла почтальон – Антонида Васильевна. Поздоровалась и сказала:

– У Маши Водыниной Варлама убили …

И поплыл, нет – полетел этот горький то ли плач, то ли стон с надрывом над опустевшими по‑осеннему полями, над Мезенью-рекой.

Мы прошли ещё немного и увидели Марию Васильевну. Стояла она, опершись согнутыми руками об изгородь (огороду), лицом в руки и плакала, плакала, плакала… Не помню, подошла ли к ней моя бабушка или молча прошла мимо, перекрестившись, не мешая женщине – теперь уже вдове Маше Варламовой выплакать, излить слезами своё горькое бабье горе.

Мария Васильевна была невысокой коренастой женщиной. Как и все в ту пору, постоянно работала. Да ещё присматривала за престарелым отцом-вдовцом. Он жил один в огромном двухэтажном доме. Когда у Марии выросли и выучились дети, она переехала к сыновьям в Котлас. Там и упокоилась.

Василий ДРАННИКОВ,

г. Мезень.