«Мы все, имея разный читательский опыт, очень хорошо представляем, что такое достоевщина», — считает филолог и журналист Анастасия Першкина. В рамках совместной книжной серии Arzamas и издательства «Альпина нон-фикшн» вышла книга на основе аудиокурса Першкиной «Вселенная Достоевского», посвященного миру, который создал писатель. Forbes Young публикует из нее отрывок
«Наверняка многие из вас не раз слышали фразы «Это какая-то достоевщина», «Это что-то из Достоевского», «Достоевский какой-то». Не слышали при этом чего-то похожего про других писателей и поэтов. Сложно представить слова «фетовщина», «тютчевщина». Максимум — «гоголевщина», иногда — «лермонтовщина», если человеку не лень произнести это слово. А вот достоевщина встречает нас в обычной жизни: мы можем услышать про нее от своих друзей, коллег, знакомых, родных, близких, от самих себя, прочитать в новостных заметках, в комментариях под различными новостями или в постах в соцсетях. Значит, мы все, имея разный читательский опыт, очень хорошо представляем, что такое достоевщина», — так начинается первая лекция филолога, журналиста, кандидата филологических наук Анастасии Першкиной в книге «Вселенная Достоевского», вышедшей в издательстве «Альпина нон-фикшн» на основе аудиокурса проекта Arzamas, в котором Першкина рассказывает о том, как писатель создавал свой мир и почему он до сих пор так ярко действует на нас.
«Эта книжка скрасит вам дождливый вечер, долгую поездку в трамвае, а может, и пару дней отпуска — просто возьмите ее с собой. Мы постарались сделать так, чтобы она помещалась в большинство карманов и симпатично из них выглядывала», — написано в предисловии к «Вселенной Достоевского». Forbes Young публикует отрывок, в котором объясняется, насколько тщательно писатель относился к тому, чтобы придуманное им полностью соответствовало реальности.
Упоминание небезызвестных событий, громких уголовных дел, известных локаций, изданий, персоналий, считая самого Федора Михайловича Достоевского, возможность точно датировать каждый текст — все это сближало художественный мир Достоевского с той реальностью, в которой жили его первые читатели. Его писательской целью были не мы, живущие спустя 150 лет, а именно они. И перед ним стояла задача как можно глубже завести их в придуманный им художественный мир, на свою территорию, заставить поверить, что вокруг все обычное, настоящее, то, к чему они привыкли, а когда они расслабятся, свести их нос к носу с Раскольниковым, Мышкиным, Ставрогиным, Кирилловым, Шатовым или Иваном Карамазовым, чтобы привыкший к миру и поверивший в его реальность читатель поверил и в существование таких героев, в их идеи и в то, как искажается человеческая личность и человеческое существо под влиянием этих идей.
Для исполнения такого замысла одних громких имен и известных событий недостаточно. Тут читатель мог остановиться и задуматься: а не попал ли он уже на страницы криминальной хроники или в тот самый художественный мир Достоевского? Для того, чтобы писательский замысел был исполнен, нужно было усложнить архитектуру художественного мира и добавить туда бытовые детали, которые сделали бы мир еще более узнаваемым и, возможно, комфортным для читателя — опять-таки, чтобы он слишком поздно понял, куда попал.
Чтобы добиться этих целей, писатель, опережая нас, задавал себе вопросы: а как это вообще возможно? может ли такое сработать? правильно ли я написал, так ли это в реальном мире? Это зафиксировано в его черновиках, например, к «Преступлению и наказанию». Размышляя над тем, что делать дальше с Родионом Раскольниковым, уже в середине работы над произведением в записной книжке Достоевский фиксирует следующий план развития действий:
Капитальное NB.
Порядок такой:
1) Cначала Порфирий допрашивает о пустяках.
2) Затем донос мещанина, Порфирий арестует.
3) Он под арестом. Любовь Дуни и Разумихина. Насилие Свидригайлова. Дуня узнает, визит к Соне.
4) Мещанин показывает на себя. Он изучил обстоятельства. Сначала путается, но потом поправляется.
5) Между тем за Раскольникова хлопочут. Его выпускают из-под следствия.
(NB. Это можно ли сделать?)
Судя по тому, как выглядит черновик, последняя nota bene, написанная чуть сбоку и между строк, относится именно к финальному моменту — можно ли сделать так, чтобы Раскольникова после всех этих приключений и злоключений все-таки отпустили и он продолжил оставаться на свободе?
Писатель сверился с реальностью и выяснил, что сделать это было нельзя. Судебно-полицейская система XIX века, особенно до того, как началась реализация Судебной реформы 1864 года, была репрессивная, и человека, который попал внутрь этой системы, уже был арестован, оказался под подозрением, признался в чем-то, вызволить оттуда было крайне сложно, по крайней мере до суда или до того, как объявится другой человек, который предоставит улики уже против себя.
Достоевский знал это лучше нас, даже не читая специальных книг, а просто знакомясь с газетными хрониками и вычитывая месяц за месяцем, как развивались похожие следственные процессы.
Писатель отказался от порядка, прописанного в капитальном nota bene. Может быть, с последним сюжетом — арестом и отпущением Раскольникова на свободу — были связаны и остальные эпизоды, которые он задумал: рано проявившаяся любовь Дуни и Разумихина, насилие Свидригайлова, которое в итоге было редуцировано и смещено в конец романа. В любом случае, писатель задает себе вопрос, связанный с реальностью: насколько то, что он придумал, этой реальности соответствует? Видимо, он это проверяет — и весь замысел меняется.
Через фильтр «это можно ли сделать» один персонаж «Преступления и наказания» прошел целиком и полностью. Это Порфирий Петрович. В черновиках романа это совсем другой человек, не тот, кого мы в итоге видим в «Преступлении и наказании». Во-первых, у него была фамилия, сейчас он отличается от других героев романа именно тем, что фамилии у него нет, а у всех остальных есть. Его должны были звать Порфирием Петровичем Семеновым. У него была своя сюжетная линия, связанная с любовной интригой и борьбой за невесту, и должность — следователь или судебный следователь. Тут вроде противоречия реальности нет, но реальности 1866 года. А вот в 1865-м появление судебного следователя было бы анахронизмом.
Итак, напоминаю, «Преступление и наказание» — это жаркое лето 1865 года. В Российской империи пореформенная эпоха — интересное и непростое время. И когда мы о нем говорим и пытаемся разбирать тексты, написанные в ту эпоху и посвященные ее событиям, нам принципиально важно знать год, а иногда даже месяц. В стране происходили глобальные изменения, отменялись одни законодательные акты, вступали в силу другие. И жизнь в июле принципиально отличалась от жизни, которая наступала в августе.
Между 1865 и 1866 годом принципиальная разница, если мы говорим про действие уголовного законодательства. В самом начале 1866 года вступили в силу основные положения Судебной реформы 1864 года — гласный суд, адвокаты, присяжные и прочее. Раскольников под все это не попал.
Именно в начале 1866 года вступали в силу и другие изменения, также связанные с уголовными процессами. Их обычно не очень любят учебники истории и меньше о них говорят, а вот для людей XIX века и для романа «Преступление и наказание» это очень важная реформа. Ее объявили в 1860 году, это была реформа следственного аппарата. Законодатель решил, что процесс расследования, который до этого находился в ведении полиции, нужно у нее забрать и отдать суду, чтобы сделать этот процесс более объективным и, может быть, защитить подозреваемых от полицейского произвола. Реформа была долгая, тяжелая — нужно было заново обучить людей, которые будут работать в новой системе и мыслить себя уже не полицейскими, а судебными чиновниками.
В Петербурге эта реформа должна была начать действовать и функционировать в полную силу в начале 1866 года. С этого времени, с января, расследованиями всех преступлений занимались новые люди — судебные чиновники, которые и назывались следователями или судебными следователями. А их предшественники — полицейские чиновники, приставы следственных дел — должны были кануть в Лету.
Согласно итоговому тексту «Преступления и наказания», Порфирий Петрович именно пристав следственных дел — «здешний пристав следственных дел» и «правовед», как его рекомендует Раскольникову Разумихин. Судя по всему, на этапе перехода от черновика к беловику, продумывания очередного поворота или очередного представления Порфирия Петровича Достоевский сверился с реальностью, увидел у себя этот анахронизм и избавился от него, чтобы все было верно, чтобы самый въедливый читатель, открыв «Преступление и наказание» и смекнув, что он читает про лето 1865 года, не мог предъявить писателю претензию, что у него появляется какой-то неожиданный чиновник.
Неизвестно, стали ли фамилия и отдельная сюжетная линия Порфирия Петровича жертвами этих изменений. Достоевский решил, что приставу следственных дел негоже иметь невесту или бороться за нее, а вот судебному следователю, конечно, можно. Но в итоге в романе получился необычный для Достоевского персонаж — без фамилии, но с профессией, и профессия эта четко выверена писателем.