Аналитический портал «Евразия.Эксперт» представляет цикл партнерских материалов журнала «Хан-Тенгри». Журнал «Хан-Тенгри» издается Институтом исследований и экспертизы ВЭБ с 2019 года. Его миссия – сохранение, осмысление и актуализация исторической и культурной общности России и стран Центральной Азии, а шире – всего евразийского пространства. Особенностью журнала выступает работа преимущественно в публицистическом жанре, который позволяет объемно продемонстрировать культурно-исторические связи народов наших стран.
О смерти в цифровую эпоху мы узнаём из соцсетей, и всё, что остаётся, – призрачный след в «личке»: был 15 февраля в 22:30. Конец многолетней переписке. Дмитрий Бавильский, писатель, эссеист, критик умер 17 февраля, в 57 лет, в родном своём Челябинске. Хотя всегда жил на два города: Челябинск – Москва. Дальше – шквал некрологов, попытка определить, кем он был. «Один из крупнейших публичных интеллектуалов нашего времени, Читатель с большой буквы» (Борис Кутенков). «Автономный отдел культуры» (Александр Чанцев) для целой страны.
«Член Союза российских писателей и Литературного фонда России, редакционного совета журналов «Урал», «Новый берег», член общественного совета «Нового мира». Действительный член Академии российской современной словесности. Член Русского ПЕН-Центра (2014–2016). Заместитель главного редактора журнала «Уральская новь» (1995–1999), редактор раздела «Библиотечка эгоиста» сетевого журнала «Топос» (2001–2012), редактор отдела культуры сетевого издания «Взгляд» (2004–2007) и сетевого издания «Частный корреспондент» (2007–2010), редактор трех отделов («Музеи», «Реставрация», «Книги») в ежемесячной газете The Art Newspaper Russia (2014–2017). Автор 9 романов, 11 книг нон-фикшн, 4 пьес, множества повестей и рассказов. Лонг-листер премии «Русский Букер» (2003) и премии «Большая книга» (2006), лауреат двух премий журнала «Новый мир» (2006, 2009), премии Андрея Белого (2014), премии «Неистовый Виссарион» (2020, 2024), премии «Большая книга» (2021)» (ru.ruwiki.ru)
Для меня, кроме прочего, Дмитрий Бавильский был ещё и земляком. Копейск, где я родилась и выросла, – практически пригород Челябинска. Однажды мы поговорили с ним о «южноуральской ДНК», об «отстранении от привычного, когда дорога от дома к троллейбусной остановке или до метро превращается в первоклассное путешествие». Беседа планировалась как предисловие к моей книге «Улица Ленина». Публикуется впервые.
Е.С.: Как только я задумала проект «Улица Ленина», где намереваюсь собрать коллекцию этих самых улиц в разных уголках России, сразу вспомнила о тебе. Во-первых, ты один из лучших специалистов в художественном освоении городских пространств. Причём в разных жанрах. Свой родной Челябинск, например, ты изучал, структурировал, собирал (какой, кстати, глагол тебе ближе?) в разных жанрах: у тебя были вполне конвенциональные «челябинские романы» – «Едоки картофеля», «Ангелы на первом месте», «Красная точка»; были автофикшн-подходы «Поселок. Романное пространство. Почти без вымысла». Работал ты и в жанре травелога – «Невозможность путешествий», «Музей воды. Венецианский дневник эпохи твиттера» и «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи твиттера в шести частях и 35 городах». Собаку, можно сказать, съел. Во-вторых, мы с тобой – ровесники, ты – 1969, я – 1970 года рождения. То есть, исторический бэкграунд, а, значит, и угол зрения на действительность в чём-то совпадают. Вот и хотела узнать: насколько ты оцениваешь потенциал моей идеи?
Д.Б: Идея жирная, иначе б не вписался. Спасибо за представление, самому странно, сколько всего про города сделано. Но это ведь и нормально – думать о своей среде обитания, о том, какое место мы занимаем в этих местах и какое они – в нас, какие параллели и уподобления возможны, а какие работают, так как параллелить и накручивать метафоры можно сколько угодно. А твой концепт про улицы Ленина хорош тем, что уже очень скоро покидает условное метафорическое пространство, чтобы вывалиться в реальность. Раз уж такие топонимы неотделимы от жизни российского человека, где бы он ни был. И тут вспоминается мультипликационный пролог к рязановской бессмертной «Иронии судьбы» – помнишь, там, где однотипные дома, не отличимые друг от друга, буквально шагают по всей планете.
Эта прелюдия, на которую мало кто обращает внимание, забывая мультяшку из-за новогодних перипетий, свалившихся на Третью улицу Строителей сразу же после культпохода друзей в баню, тем не менее, задает комедии еще одно, философско-социологическое измерение. И, помимо прочего, фильм оказывается про конвейерную однотипность современного жития. Я это к тому, что твою идею про улицы Ленина можно рассматривать под самым разным углом – от констатации типизации (когда еще мы доживем до переименований) до воспевания единого культурного поля, незаметно выполняющего роль топографических (но и не только) скреп. От повода прогуляться по городам и весям до утверждения центроцентричности нашей культуры, нагляднее всего проявляющейся в структурах российских городов, раз уж улицы Ленина – почти всегда в центре. Почти или всегда? Да, и как эта идея пришла тебе в голову? Когда и как?
Е.С.: Идея возникла как следствие производственной необходимости. Нужно было разделить впечатления от зимнего Дербента на два текста для разных изданий. А жила я там месяц как раз на улице Ленина, которая начиналась от берега Каспийского моря, проходила через гвалт Верхнего базара и заканчивалась у магалов. Я поняла, что описание одной единственной улицы вполне концептуально, такой зазипованный исторический срез. Как правило, улица (ну, или проспект) Ленина – центральная городская (поселковая) магистраль.
Даже если она меняет название, то в самом факте смены отражается самосознание конкретного социума в конкретный временной отрезок. Уже сюжет. Например, в моногородке Верхняя Пышма (ударение на последний слог), «Медной столице Урала», она превратилась в помпезный Покровский проспект, где возводят сооружения, соперничающие с архитектурными шедеврами Москвы и СПб, чем, с одной стороны, наследуют советскую идею имперскости, с другой – раскручивают её на новом витке, поскольку Пышма родной город «медного» олигарха Андрея Козицына, и он много делает для его развития. А вот в Казани ленинский топоним оттеснили с оси исторического центра на периферию, превратив в полумузейный уголок «старого города».
Не обходится и без курьёзов. Мне вообще кажется, что на Ленинских-стрит курьёзов больше, чем на любых других. Взять хоть Астрахань, где улица под названием «Площадь Ленина» плавно переходит просто в улицу Ленина, на которой аншлаги начинаются снова с первых номеров, а памятник вождю пролетариата красуется на фоне древней стены Астраханского кремля, стены которого возводили ещё из «ордынского кирпича». Тут, как ты понимаешь, богатое поле для ассоциаций, смыслов и метафор. В моём родном шахтёрском городке улица Ленина берёт своё начало от заброшенных угольных карьеров. А в твоём Челябинске её исток – проходная ЧТЗ (Челябинского тракторного (танкового) завода), финал – памятник расщепителю атома Курчатову. Тоже символично. Кстати, у меня верблюд на гербе Челябинска всегда вызывал лёгкий когнитивный диссонанс, казалось, город не совсем о том. Как ты «собираешь» Челябинск в своей личной мифологии? И как проспект Ленина в неё вписывается?
Д.Б: Челябинск был основан как таможенный пункт, остановка на пути караванов Великого Шелкового пути – верблюды в гербе отсюда. Каждый город имеет родовую травму своего происхождения, от которой уже никогда не избавится и которая незримым, но настойчивым образом руководит очертаниями местного типа урбанизма. Таможенный пункт – это транзитная зона и, на нынешнем терминологическом языке, «не место», вроде аэропорта, вокзала или полосы отчуждения. Челябинск, как и все, что связано с Уральскими горами, – территория пограничья, причем как внешнего, так и внутреннего. Долгие годы окна моей комнаты на улице Российской выходили на железнодорожный мост, отмечавший место разлома Восточно-Сибирской платформы и, таким образом, на границу Урала и Сибири. Про памятник стыку Европы и Азии знает гораздо больше народа, и мы, таким образом, остаемся территорией «дремотной Азии» (снова привет верблюдам).
Геополитическая специфика Российской империи привязывает Челябинск (во время войны его чуть было не переименовали в «Коба») к европейским типам поселений, которым он вполне проигрывает, тогда как правильнее смотреть на него в контексте Алма-Аты и Павлодара, Бишкека и Чимкента. Именно тогда устройство его как перманентного караван-сарая, налипшего на некоторые протяженности Великого Шелкового пути, становится более очевидной.
Для тех, кто ездил и продолжает ездить из Свердловска/Екатеринбурга в Челябинск и обратно на машинах или междугородних автобусах, знаком безымянный населенный пункт где-то посредине маршрута. Водители приостанавливаются там, чтобы пассажиры вышли на воздух размять конечности и справить нужду. Рядом с туалетом и забегаловкой, разрастающейся и отстраивающейся год от года, на обочине трассы, всегда сидят (сидели) женщины с березовыми вениками, соленьями-кореньями и прочими продуктовыми ништяками. Челябинск и есть такой транзитный путь, разросшийся, правда, до размеров города-миллионника из-за индустриализации и, главное, эвакуации сюда во время Великой Отечественной множества необходимых производств. Как промышленных, так и культурных, вроде Малого театра.
Челябинск возникал из политических и экономических надоб, мало задумываясь о «душе»: в советские годы он был закрытым городом, и для его посещения иностранцу требовалось особое разрешение. Здесь всегда было мало чужих, хотя много приезжих, из которых основной костяк населения и состоит в третьем-втором поколении. И эта закрытость, с одной стороны, удачно наложилась на микросхемы местного национального характера, а с другой – напрочь отбила охоту к рефлексии. Челябинск не видит и не знает себя, гордится и стесняется не того, что надо, раз уж люди, проживающие здесь все свои жизни, не понимают, где нужно «копать», дабы найти клад очарования и неповторимости. Ну конечно, в ландшафте и «внутренних токах» замедленного азиатского бытия, в медитации и чайных церемониях. На месте южноуральских художников я бы рисовал на рисовой бумаге пейзажи, сворачиваемые в свитки. Впрочем, есть у нас Александр Данилов, рисующий свои вытянутые абстракции именно на листах рисовой бумаги. Значит, про «дремотную Азию» понятно не только мне.
Помимо этих внешних границ, дорог и шрамов в географии (у меня есть такая игра – передвигаясь по самым разным местам и районам Челябинска, представить их сто или тысячу лет назад, заросшими первородными чащобами, густыми и тихими особенно на берегах рек и озер), наш город – транзитная территория и для всяческих «внутренних токов» многих национальностей и народностей, смешавшихся тут до полного слияния в какой-то особенный южноуральский характер, характеризующийся крайностями – мягкостью и жесткостью, участием и отмороженностью, проникновенностью и грубостью, болтливостью (все отмечают у местных жителей особый говор, а это ведь и есть первый признак складывания особой, устойчивой общности, впрочем, мало проявленной в литературе и, тем более в искусстве, развивающемся не по своим лекалам, но по чужим и заемным, завезенным сюда в экстенсивную советскую эпоху) и повышенной сдержанностью чувств – как это и положено «настоящему уральцу».
Отсутствие рефлексии и самостоятельной культурной зрелости загоняет своеобразие местного характера во внешнюю непроявленность, тотальную подспудность, почти никогда не выходящую на поверхность. В этом смысле, местный проспект Ленина – это еще одна граница и складка на поверхности, как бы разрезающая своей искусственной прямотой город на две части. Проспект Ленина – это апофеоз особости и комфорта архитектурных и градостроительных решений, окружающих центр примерно на два-три квартала южнее и севернее. Это самое «видимое» и «ощутимое» городское пространство, так как дальше, за этим отработанным участком, находится типичная невнятица российских городов, неотличимых друг от друга. Там, где дискомфорт социальных контекстов достигает каких-то вопиющих, запредельных высот. Когда люди не понимают, отчего им так агрессивно депрессивно.
Это, впрочем, совсем другая тема. Проспект Ленина не столько раскрывает судьбу и характер нашего города, сколько отвлекает от нее. Вот как птицы заманивают людей в сторону от основного гнезда, замаскированного в ветках. Не знаю, почему я рассказываю тебе об этом так подробно – ты ведь и сама уроженка этих мест и должна кожей чувствовать всю эту невыразимую, невыраженную данность. Мы все несем в себе челябинское ДНК, способное проявляться в самых неожиданных моментах и выплесках. Или то, что ты вовремя поменяла шило на мыло, то есть, Челябинск на Екатеринбург, повлияло на карту твоей нутрянки? Или не мыло на шило, но всем так советуешь?
Е.С.: Из Копейска-Челябинска я уехала в 18 лет, после чего прожила в Екатеринбурге 37. Арифметика понятна. Но первого, например, в моих прозаических опытах гораздо больше. Можно сказать, что над определением (изучением) этого ДНК я бьюсь до сих пор. Хотя определённых успехов в личном зачёте достигла: копейская улица Ленина далась мне легко, на одном дыхании, всё же это Past Perfect – прошедшее завершённое. А вот к проспекту Ленина в Екатеринбурге и подступаться боюсь. Нелегко вычленять себя из самой что ни на есть бытовой повседневности и со стороны смотреть на то, мимо чего каждый день пробегаешь не по разу.
Д.Б: Все зависит от направления поиска, интровертного или экстравертного – фиксации схожестей или различий. Челябинск от Екатеринбурга чем отличается? Понятно же, что все люди разные, но информационное поле нации – одно, не только языковое, но и семиотическое. У нас никому не надо объяснять, кто такая Алла Пугачева, а вот мои израильские племянники уверены, что Ленин – это тот, кто в космос летал, первый космонавт. Любая книга – проба автопортрета, возможность подвести итоги очередного жизненного периода. Не напрямую, конечно, тем более, если речь в ней идет об улицах и городах, но сами наши реалии и набранная фактура, как и сама структура текста, несут не только южноуральскую ДНК, но и отпечаток твоей неповторимой личности.
Мне интересно, что такая книга дает тебе как человеку. Про писателя-то понятно – ты выступаешь как диагностик и прогнозист, очеркист и описатель нравов, зафиксированных в архитектуре и конкретных градостроительных особенностях (попав первый раз в «Коляда-театр», я тоже ведь зафиксировался на проходе под железнодорожными путями – словно какую-то вполне ощутимую границу пересекал, отметив для себя, что в Екатеринбурге центральный проспект тоже железнодорожным путем на неравные части поделен), можно сказать, и публицист, фиксирующий «воздух времени», но что это дает тебе как Лене Соловьевой?
Е.С.: Тут, прости, хочется отзеркалить вопрос: а зачем нужно было Диме Бавильскому писать книгу «Желание быть городом»?
Д.Б: В этой книге я приезжаю в 36 итальянских городов (какие-то остались за границами текста по соображениям композиции и объема), чтобы, вроде как, искусство посмотреть. А зачем еще ездят по Италии? Просто обычно, когда описывают исторические или культурные достопримечательности, впадают в безличностную идеализацию, рассказывая про церкви и картины, будто бы зависшие в безвоздушном пространстве без дороги к ним и всяких там попутных обстоятельств, вроде места стоянки, изжоги или дурной погоды. Мне всегда, ровно наоборот, интересен именно сор, из которого растет впечатление. И то, как на него влияют случайные, извне привнесенные моменты. Ходишь по галерее Уффици голодный и смотришь не столько на шедевры, сколько на то, что телефон разряжается. Но в тексте, почему-то, остаются, в конечном счете, Гирландайо и Тинторетто.
Чистое восприятие невозможно (тут я обычно привожу в пример Джоконду за стеклом), зачем же тогда его сублимировать? Промежутки и паузы тоже ведь чем-то заполнены, и они не менее важны, чем артефакты. Это именно они, а не экфрасисы с искусствоведческой подложкой способны консервировать ситуацию и передавать ее другим. «Желание быть городом» и есть такой эксперимент по созданию «машины времени» и капсулы, переносящей, способной перенести читателя куда-то в Урбино или в Перуджу. Раз уж функции искусства (с моей точки зрения) – это отвлечение и утешение, то можно попытаться отправить органы читательских чувств по своим следам, заставить восприятие войти в резонанс со своими собственными путешествиями, из-за чего музейные экспозиции оказываются не целью, но средством достижения отвлечения.
Италия максимально упрощает травеложную задачу, поскольку она переполнена объектами истории и искусства, существующими в объективной реальности. Про них все знают, по крайней мере, слышали или видели в интернете. «Желание быть городом» – упражнение на выработку такого письма, которое переживается как выпуклый, физический объект. Если задать своим текстам ритм, то восприятие текста станет похожим на восприятие музыки, тоже вполне объемного материального объекта. Но и это еще не все. Та дистанция, с которой наблюдаются известные церкви и галереи, оказывается важным жизненным навыком – остранением[1] и отстранением, которые работают на любом материале. В том числе и на самом что ни на есть бытовом, привычном и сермяжном. Условно (или не условно) говоря, если ты умеешь включать его в Италии или в какой-нибудь иной экзотической директории, то со временем этот навык приклеивается, в том числе, и к повседневным практикам. «Умер и подглядывает», как любит повторять моя мама.
В Италии отчуждаться и описывать впечатления от величайших шедевров в истории человечества почти что просто – этим до тебя занимались тысячи первоклассных талантов. Но настоящий и высший пилотаж – остранение от привычного, когда дорога от дома к троллейбусной остановке или до метро превращается в первоклассное путешествие, до отказа набитое эксклюзивными ощущениями, которые можно извлечь из сермяги, если сформированы механизмы внимания и перевода впечатлений в тексты. Когда за сильными эмоциями не надо ехать в Падую или Мантую, раз уж извлекать их можно из куста рябины во дворе. Это очень помогает жить, особенно в трудные сезоны и времена. Как кажется, твой проект с улицами Ленина, такими привычными и, оттого, незаметными частями городских ландшафтов, ровно из этой, самотерапевтической серии. Спасение утопающих – дело самих утопающих, поэтому мы и придумываем сложные интеллектуальные композиции для решения, казалось бы, простых, бытовых (человеческих) задач. Минуя «итальянскую стадию» развития в себе остранения, ты сразу же переходишь к сложнейшей задаче проявления незаметного – делаешь улицы Ленина снова видимыми. Я прав или не очень?
Е.С.: Мне кажется, что женщине естественно приглядываться как раз к повседневному, мелкому, обыденному. И помнишь, Андрей Левкин писал, что просто любит города. Они меня интересуют как поле «общего договора», где переплетаются интересы сильных мира сего, создающих большие «стратегии» по обустройству пространств, приспосабливаясь к которым обычный человек («потребитель») вырабатывает свои «тактики» их «неформального использования». Пусть это не мировые города, о которых писал французский культуролог и антрополог Мишель Серто в книге «Изобретение повседневности». Исследуя ленинские топонимы, я, в общем, и свою повседневность изобретаю. Конечно, занимаюсь самотерапией и самоидентификацией, но на материале объективно существующем и более надёжном, чем те же учебники истории – город и его каменную память вот так запросто не перепишешь. А насчёт практик «развития в себе остранения» и «проявления незаметного» у меня хорошие учителя: ты, тот же Андрей Левкин, Дмитрий Данилов, Ольга Балла, Александр Чанцев.
Елена Соловьёва
[1] Остранение — это художественный прием, заключающийся в описании привычного предмета или явления как в первый раз увиденного, странным, необычным образом.