На сессии о новых возможностях оплаты цифровых сервисов в регионах спикеры рассказали о главных барьерах в их внедрении и путях преодоления
У российского рынка цифрового здравоохранения закончился сравнительно комфортный этап, когда почти любую новую технологию можно было обсуждать в логике обещания: она поможет, ускорит, разгрузит, улучшит. Теперь разговор становится жестче. Технологию мало показать, пилот мало провести, даже убедительный клинический эффект не гарантирует ей места в системе. Вопрос звучит строже: как именно этот сервис будет жить в государственной медицине — кто за него платит, кто отвечает за его работу, как он встроен в маршрут пациента и чем подтверждается его результат. Дискуссия об этом состоялась на одной из самых содержательных сессий в рамках XI Телемедфорума 3 апреля 2026 года в Москве. Организаторы — компания «Цифровая медицина», Фонд «Сколково» и НАМИ+НБМЗ.
Ведущий медицинский аналитик «Цифромед»и модератор сессииЕлена Рябушева обозначила суть разговора: в 2026 году медицинским организациям предстоит работать в условиях перераспределения ресурсов. Новые правила открывают для них дополнительные возможности, но одновременно создают и риски недофинансирования.Впервые закреплены объемы и финансирование дистанционного мониторинга, выделены тарифы на телемедицинские консультации, уточнены правила оплаты программного обеспечения. Но вместе с тем и резко выросла цена любой ошибки внедрения. Как сформулировала модератор, нормативные документы уже разрешают оплату цифровых услуг, однако «без модели внедрения мы упускаем потенциал снижения нагрузки на поликлинику практически до 40%».
На бумаге это выглядит почти как прорыв. В реальности — скорее как начало взрослой жизни. Потому что между словами «разрешено к оплате» и словом «работает» лежит целая полоса препятствий.
Первое из них — деньги. Не в банальном смысле «их мало», а в куда более неприятном: экономическая модель цифровых сервисов по-прежнему выглядит хрупкой и местами шаткой. Рябушева отметила, что система стала более детальной: теперь жестче разведены расходы на программное обеспечение, системы поддержки принятия врачебных решений и медицинские изделия для дистанционного мониторинга. Часть затрат включена в тариф, часть остается за его пределами. Фонд получил дополнительные полномочия по мониторингу этих расходов. Но чем подробнее правила, тем яснее становится и другое: сама по себе возможность оплаты еще не означает устойчивой экономики проекта.
Об этом же — только уже без нормативного языка — говорил главврач Оренбургского областного онкодиспансера Лев Кудяков. Его кейс был не о гипотетической пользе цифровых инструментах, а об опыте реального сопровождения тяжелых пациентов между циклами химиотерапии. «Мы действительно лечим пациентов, потом отпускаем их по месту жительства — и до следующего раза, что называется», — так он описал прежнюю ситуацию. Дистанционное сопровождение на платформе Medsenger помогло закрыть именно этот опасный провал между курсами лечения: удалось подключить 476 пациентов, лишь 7% отказались установить приложение. Система позволила раньше замечать осложнения, сокращать срывы графика терапии и, по сути, возвратила врачу контроль над тем, что раньше выпадало из поля его зрения. Но стоило разговору перейти к оплате, интонация спикера изменилась мгновенно: «Хороший вопрос, правда? Нам удалось найти спонсоров… на сегодняшний день нет источников финансирования из ОМС, а в регионе денег тоже пока нет». В этой фразе — больше правды о состоянии рынка, чем в десятке бодрых презентаций.
Вторая проблема — кадры. Цифровые решения сегодня особенно нужны там, где система здравоохранения уже работает на пределе: не хватает узких специалистов, перегружено первичное звено, пациентам трудно быстро добраться до нужного врача. Директор по внедрению и сопровождению проектов департамента дистанционного мониторинга «СберЗдоровья» Дмитрий Татаринцев, рассказывая о проектах компании, выделил три главных вызова: высокую нагрузку врачей, удаленность медицинских организаций и дефицит кадров. Это не фон для внедрения. Это и есть причины, по которой цифровые сервисы вообще становятся нужны. Но здесь же и ловушка: именно в такой ситуации у врача меньше всего времени на освоение новых интерфейсов, процессов и обязанностей.
Отсюда вырастает третья проблема — интеграция. Не в узко техническом, а в почти бытовом смысле: насколько технология вписана в живую работу врача. Начальник отдела информационного развития МИАК Пермского края Евгений Зубов сформулировал это довольно образно. Разработка под себя, по его словам, — это долго и дорого. Готовая «коробка» — быстро, но потом начинаются «напильники, которые превращают трактор в ядерную ракету». Это очень точное описание российского здравоохранения на этапе внедрения цифровых сервисов: почти любое решение сначала обещает упростить жизнь, а потом требует такого объема доработок, согласований и обходных маневров, что простота исчезает первой.
Зубов вообще говорил не столько о технологиях, сколько о столкновении ролей и ожиданий. Есть тот, кто внедряет и уверен, что все «взлетит, будет здорово, классно и супер». Есть тот, кто этим пользуется и, по его выражению, «тянет телегу». И есть тот, кто за все это платит, — и чаще всего не горит желанием платить вообще. В этой тройке и рождается большинство реальных барьеров. Особенно с учетом еще одного замечания спикера: врач, у которого прием длится 12 минут, не будет жить в логике технологического восторга. Ему нужен инструмент, который не прибавляет трения. Если система требует открывать пять экранов на компьютере, вчитываться, сопоставлять, догадываться, — она почти неизбежно проигрывает реальности приема. Именно поэтому, как показал опыт Пермского края, сегодня приходится не просто обучать врачей работе с системой, а заново выстраивать для них сценарии использования — для терапевта, фельдшера, врача приемного отделения, реаниматолога, организатора здравоохранения. Иначе говоря, подгонять продукт под практику, а не практику под продукт.
Четвертый барьер — размытая ответственность. Чем сложнее цифровая услуга, тем больше в ней участников: регион, медицинская организация, внешний исполнитель, лечащий врач, центр мониторинга, страховщик, фонд. И если роли между ними не разведены, продукт начинает буксовать: не из-за слабой технологии, а из-за организационной щели, в которую уходит результат. Дмитрий Татаринцев из «СберЗдоровья» говорил об этом, описывая разные модели работы — региональную, смешанную и внешнюю. За этой вариативностью стоит не желание усложнить схему, а реальное устройство рынка: у регионов различаются потребности, техническая готовность, возможности подключения и обмена данными, тарифные условия и формы оплаты. Поэтому цифровой сервис нельзя просто «поставить» в систему здравоохранения как новое программное решение. Его приходится собирать как услугу — под конкретный контур региона, с заранее определенным масштабом проекта, перечнем медицинских организаций, целевым объемом пациентов, подготовленным IT-контуром, требованиями к отчетности и понятным механизмом информирования населения.
Смысл этого подхода сводится к очень важной для рынка мысли: регионам нужен не отдельный цифровой сервис, а готовая схема оказания услуги — с понятным распределением ролей, механизмом подачи реестров, отчетностью, доступом к данным и прозрачным контуром взаимодействия. «Для оплаты нужен не только клинический процесс, но и подтвержденный цифровой контур случая», — эти слова Татаринцева, пожалуй, стали одним из ключевых выводов всей сессии. Без этого цифровой продукт остается внешним сервисом рядом с медициной, а не частью управляемого маршрута пациента.
И наконец, пятый барьер — оценка результата. Рынок слишком долго жил в логике процессных показателей: сколько врачей подключено, сколько сервисов внедрено, сколько регионов охвачено. Но эта эпоха заканчивается. Александр Гусев, директор по развитию платформы прогнозной аналитики Webiomed и эксперт по искусственному интеллекту ЦНИОИС Минздрава России, сформулировал новый запрос предельно прямо: «Отрасли нужно перейти от процессных показателей к показателям эффективности, а задача состоит в том, чтобы внедрение продукта действительно вело к сокращению предотвратимой заболеваемости и смертности». За этой формулой — серьезный поворот. Потому что теперь недостаточно сказать: система что-то нашла, подсветила, подсказала. Нужно ответить, что изменилось дальше. Стало ли меньше пропущенных состояний? Улучшилась ли маршрутизация? Начал ли врач принимать более точные решения? Измерим ли эффект вообще?
Гусев точно описал и следующий уровень сопротивления. Врач может открыть систему, увидеть высокий риск и не сделать ничего — просто потому, что не доверяет выводу и не понимает, как алгоритм к нему пришел. «Я не хочу этому верить. Я не понимаю… с чего вы эту оценку поставили», — так, по его словам, врачи объясняли свое бездействие. Отсюда растущий спрос на объяснимый искусственный интеллект, который не просто выдает тревожный сигнал, а раскрывает логику своей оценки. Если раньше цифровому сервису достаточно было быть умным, то теперь ему нужно быть еще и убедительным.
По сути, это и есть главный сюжет зрелости цифрового здравоохранения. Не то, сколько технологий появилось, а то, какие из них способны выдержать встречу с системой. С врачом, работающим в формате двенадцатиминутного приема. С фондом, проверяющим расходы. С регионом, у которого дефицит людей и денег. С пациентом, который не должен потеряться между циклами лечения. С данными, которые нужно не просто собрать, а сделать проверяемыми и пригодными для оплаты. С результатом, который надо не обещать, а доказывать.
Российский рынок цифровой медицины входит в этап, когда красивый пилот перестает быть пропуском в будущее. Теперь нужен другой документ — зрелая, управляемая и экономически понятная модель работы. И в этом, возможно, нет плохой новости. Просто рынок вышел из детства.
Выбор редакции
Публикации, которые получают больше внимания и попадают в Сюжеты РБК
Рекомендации партнеров: