8 мая 2026 года исполнилось 44 года со дня гибели Жиля Вильнёва на Гран При Бельгии-1982 в Зольдере. Не будем сегодня вспоминать подробности той трагедии в квалификации, о которой и так написано очень много. Лучше исследовать феномен этого гонщика, который при шести победах и отсутствии титула стал настоящей легендой Формулы 1. Британский Autosport покопался в своих архивах и опубликовал колонку журналиста Найджела Робака, написанную всего через две недели после гибели «Маленького принца»...
Те, кто давно читает мою колонку, не могли не заметить: за все эти годы я писал о Жиле Вильнёве чаще, чем о ком-либо другом в мире гонок. И я не собираюсь за это извиняться, а лучше объясню, почему иначе и быть не могло.
С самого начала мне — и не только мне — было ясно: у Жиля есть то, что называют харизмой. Я до сих пор помню, как он на тестах в Сильверстоуне в 1977-м пускал болид McLaren M23 в невероятные заносы. Он без конца разворачивал машину, вылетал на обочину, включал первую передачу и снова уносился вдаль.
Поначалу его манера казалась отчаянной, даже пугающей. Но было в ней и что-то подкупающее: он ни разу ни в кого не врезался, а когда ехал по трассе — летел как ветер. Эти развороты не были от растерянности.
«Господи, сколько же раз меня разворачивало на M23! — посмеивался он потом. — Но ты пойми моё положение. Я думал только об одном: попасть из Северной Америки в Европу, пробиться в Формулу 1. Это был мой единственный шанс.
Мне обещали четыре гонки за McLaren в 1977 году, а дали всего одну. Нужно было срочно понять машину и трассу, всех впечатлить. А как быстрее всего узнать предел автомобиля? Гнать всё быстрее, пока не развернёт... Вот тут-то и становилось ясно: быстрее уже нельзя».
Он, конечно, впечатлил всех на этапе Сильверстоуне — и на тренировках, и в гонке. Контракт с McLaren на 1978-й казался делом решённым, но Тедди Майер принял одно из своих самых загадочных решений и взял Патрика Тамбэ.
Так родилась легенда Вильнёва и Ferrari. Само имя Ferrari окружает канадского гонщика ореолом тайны, но Жиль был там на своём месте с самого начала. Весь 1978 год он продолжал искать предел, переходя за него, и аварий хватало. Но механики только пожимали плечами, ухмылялись и принимались за очередной ремонт. Они уже успели полюбить этого низкорослого парня и знали, как он выкладывается на трассе.
По иронии судьбы именно в Зольдере в том году я впервые познакомился с ним по-настоящему. Я сразу понял: вот человек, который будет определять лицо Ф1 в ближайшие годы. Хотелось взять у него интервью, пока слава его не испортила. Но он, конечно, остался самим с собой и через годы.
Мы просидели в трейлере Ferrari пару часов, и многое из того, что он говорил, меня просто ошеломило. Незадолго до этого он чудом уцелел в страшной аварии в туннеле Монако, и я был поражён его ледяным спокойствием.
«Я не боюсь разбиться, — обронил Жиль с поразительным безразличием. — Я просто не верю, что могу покалечиться. Для меня это невозможно».
«Да ладно, — возразил я, — ты же не можешь говорить это всерьёз».
«Могу! — отрезал он. — Если ты веришь, что с тобой это может случиться, как ты вообще сможешь делать свою работу? Если ты едешь на 80% из-за страха перед аварией, ты никогда не выжмешь из машины максимум. Большинство парней в Формуле 1... ну, для меня они не гонщики. Они делают работу наполовину, и я не понимаю, зачем они вообще этим занимаются».
Жиль всегда был уверен, что его отношение к опасности сформировалось ещё в бытность гонщиком на снегоходах: «Мы гоняли на них на скорости под 160 км/ч и частенько оказывались на льду. Это закаляет характер».
Снегоходы дали ему и деньги, чтобы начать карьеру в автогонках. Он не был из богатых, и деньги — которых он потом заработал немало — его не изменили. Это мне в нём тоже нравилось, как и его тихое, но твёрдое желание жить по своим правилам.
Взять хотя бы его дом на колёсах. Жиль терпеть не мог шикарные отели по нескольким причинам. Во-первых, он лучше спал в своей постели. Во-вторых, предпочитал гамбургеры, стейки и молочные коктейли высокой кухне. В-третьих, ненавидел торчать в утренних и вечерних пробках. Наконец, ему нравилось быть рядом с машинами, в гуще событий — что, конечно, обеспечивало ему симпатию со стороны членов команды. Но если уж начистоту, он не слишком-то любил людей из мира гонок и предпочитал держаться от них подальше.
«Эй! Ботинки!» Те, кто впервые попадал к Вильнёву в моторхоум, быстро знакомились с его домашними правилами. У двери полагалось разуться.
«Ну, я же тут живу! Не хочу, чтобы по ковру тащили грязь. И вообще, людям не по себе стоять босиком, вот они и не задерживаются надолго!» — добавлял он со своей знаменитой улыбкой.
Стабильность семейной жизни была для него невероятно важна. Он любил, чтобы дети были рядом, присутствие суперуги Жоанн его успокаивало. В Бельгию-1982 она не поехала — и это было к лучшему. В Зольдере Жиль, без сомнения, был на взводе.
«Я не чувствую напряжения, нет, — сказал он в пятницу. — Просто всё иначе. До сих пор атмосфера в команде всегда была лёгкой, но после Имолы так быть уже не может».
Одна из самых печальных сторон гибели Жиля — то, что последние пару недель он был глубоко подавлен. Он всегда мечтал выиграть для Ferrari гонку в Италии, где тифози любили его с поразительной страстью.
В Имоле он навязал борьбу Рене Арну, сделал всю черновую работу, а на последнем круге его обманул Дидье Пирони, хотя они должны были спокойно ехать к финишу вдвоём.
Нет сомнений, что в Зольдере его главной задачей было понять, что делать дальше. Я был в боксах Ferrari, когда он выезжал на трассу в последний раз. Трагедия часто заставляет нас переоценивать прошлое, но я чувствовал напряжение, которое было в нём в тот момент. Он сидел и ждал подходящего момента для выезда на трассу. Вокруг суетились фотографы, а он замер в кокпите, неподвижный, глядя прямо перед собой. В моём блокноте записано: «ЖВ спокоен, ждёт»... Обычно «ЖВ» был очень спокоен.
«Люди говорят, я сумасшедший, потому что часто езжу в заносе. Господи, да поймите же: пилот Ferrari, который за последние пять лет ни разу не пустил машину в занос, просто не умеет ездить. Знаете, я помню, как Фил Хилл говорил, что в 1961-м с радостью обменял бы часть мощности своей Ferrari на управляемость британских машин. Поверьте, я прекрасно понимаю, что он имел в виду...»
В этом был весь он. За всю карьеру в Формуле 1 у Жиля ни разу не было машины, которую можно было бы хотя бы отдалённо назвать лучшей. Часто он выходил на старт, заранее зная, что придётся заезжать на пит-стоп за новыми шинами, — и всё равно продолжал атаковать: и до остановки в боксах, и после.
«Думаю, я могу честно сказать, что за всю карьеру ни разу не ехал вполсилы. И горжусь этим. Даже когда едешь десятым в плохой машине, можно получать удовольствие — но не если ты едешь вполсилы. На некоторых парней я смотрю и думаю: за что они вообще получают зарплату?»
Жиль, конечно, зарабатывал много, но жил просто. Да, он поселился в Монте-Карло (до этого жил на арендованной вилле под Каннами) и купил шале в Альпах. Но единственной его настоящей роскошью был вертолёт Agusta.
«Я никогда не хотел обычный самолёт, — объяснял он. — Я по натуре лентяй и обожаю удобство вертолёта».
И летал он тоже в своём фирменном стиле. Помню, например, Гран При Австрии-1981. Сойдя с дистанции, он тут же вылетел домой в Монако, покружил над парой поворотов, отсалютовал паддоку и был таков!
«Это самый быстрый вертолёт в своём классе», — глаза у него загорались, когда он говорил про Agusta.
Скорость во всех её проявлениях была для него смыслом жизни. Одно время побить собственный рекорд круга на Ferrari 308 GTB по дороге из Монако во Фьорано было для него почти так же важно, как установить новый рекорд на самой трассе..
Помню, как-то в Уоткинс-Глен мы ехали с трассы в отель. У выхода из одного поворота был широкий газон — весь в чёрных следах от шин. Мы пошутили: это Жиль Вильнёв на своём арендованном Fiat X1/9 «пометил территорию».
«Да, — смущённо ухмыльнулся он. — я пытался доказать Жоанн, что именно такую машину ей и нужно купить».
В том-то и дело: он вкладывал душу во всё, что делал. Можно вспомнить гонку на катерах на озере Комо осенью 1981-го, в где он обогнал шесть других пилотов Формулы 1, или заезды на прямой против истребителя Starfighter итальянских ВВС пару месяцев спустя.
Жиль умел завести толпу — он специально разворачивал свою Ferrari на скорости за 200 км/ч. «Я никогда не забываю, что у нас есть долг перед болельщиками», — говорил он.
Эту мысль он повторял часто: «Да, иногда я злюсь, когда меня просят автограф, а я работаю. Но, по-моему, автоспорт плохо относится к публике. Я хочу приносить болельщикам радость».
В этом не было сомнений. Пока Жиль был на трассе, он был в центре внимания. Ты знал: что бы ни случилось, за ним стоит следить. В нём всегда чувствовались победный дух и самоотдача. Поэтому так трудно выбрать его самые памятные гонки. Я не припомню ни дня, когда он, казалось, выкладывался меньше чем на все сто.
Забудьте о днях славы вроде Лонг-Бич 1979-го или Харамы-1981. Забудьте даже об умопомрачительной дуэли с Арну в Дижоне-1979, если сможете. Как же бесчисленные незабываемые случаи, когда он заезжал на неизбежную для Ferrari смену шин, а потом снова атаковал до самого финиша, прорываясь с пятого места мимо пилотов, у которых и не было и десятой доли его таланта?
В Зольдере-1979 он прорвался с 23-го места на третье. Он атаковал так, что топливные расчёты Ferrari полетели к чёрту. За километр до финиша его машина остановилась из-за нехватки топлива. Четыре очка псу под хвост. С ними он стал бы чемпионом мира в том году.
Вспомните квалификацию на Уоткинс-Глен в том же году. Под проливным дождём Жиль оказался на 11 секунд быстрее всех. 11 секунды! «Вот это было весело», — сиял он после заезда.
А Монако 1980-го? Там тоже были пит-стопы. В конце гонки пошёл дождь, все ехали на сликах, большинство махали маршалам, чтобы остановили заезд. Жиль мчался на пределе и за пределом, проходя круги на пять секунд быстрее любого другого. Такие воспоминания не померкнут никогда.
Для меня Жиль был гонщиком без слабых мест. Те, кто постоянно твердил о его безрассудстве, просто не обращали внимания на технику, с которой ему приходилось работать. Я никогда не поверю, что кто-то другой смог бы победить на той машине Ferrari в Испании в июне 1981 года…
Жиль, как же часто ты нас потрясал… Я видел почти все твои гонки и это было честью. В тот вечер за ужином в Зольдере мы с коллегами спрашивали друг друга: почему, если этому суждено было случиться, это случилось именно с ним — самым ярким талантом в мире?
И, конечно, в самом вопросе уже крылся ответ. Такой неукротимый, взрывной талант не оставлял права на ошибку. И именно по этой причине Жиля возвели на пьедестал и потому его так не хватает сейчас…
Источник: британский Autosport