«Вместо всей глубины этого феномена предлагаем фантик»
— Айрат, в бывшем здании ЦУМа открылся центр уникального мастерства, где ремесленники будут создавать изделия народных художественных промыслов (НХП), предметы с татарской национальной айдентикой. Что вы об этом думаете?
— Идея отличная и очень своевременная. Казань давно нуждалась в площадке, которая соберет мастеров, народные промыслы и современную культуру в одном месте. И в этом большой потенциал — создать полноценную культурную институцию, чтобы ЦУМ стал не только местом продаж, но и центром исследования, переосмысления и современного производства. Но, на мой взгляд, надо идти вглубь, в исследование национальной специфики, национальной идентичности. Я очень люблю народные художественные промыслы. Это огромный пласт культуры, да и вообще интересная тема. Но совершенно очевидно, что НХП люди не понимают и знают о них очень плохо. И это плохое понимание, к сожалению, культивируется туристическим бизнесом и органами власти, поскольку вроде как всех все устраивает.
Айрат Багаутдинов — историк архитектуры.
Родился 25 мая 1988 года в Казани. Окончил КГАСУ по специальности «инженер-строитель».
В 2014 году основал экскурсионное бюро «Москва глазами инженера», из которой выросла в большая просветительская компания с отделениями в разных городах и с франшизами за пределами России.
В 2015-м запустил школу гида «Глазами инженера», где готовят экскурсоводов.
Выступает в качестве эксперта по истории архитектуры и инженерного искусства, проводит лекции, экскурсии, архитектурные туры по городам России и мира, организует паблик‑токи.
Что люди представляют себе, когда речь об НХП? Хохлома, гжель, палех. А на самом деле промыслов сотни, в каждом регионе и районе есть своя специфика. За каждым промыслом стоит интересная история, технологии, традиции. Приведу пример с семеновским промыслом родом из Нижегородской области. Вы все о нем точно знаете, достаточно вспомнить традиционную матрешку. Я вам скажу, что на ней семеновская роспись, а вы мне ответите: «Нет, это хохлома». Так вот, зачастую народные художественные промыслы были заново изобретены в СССР. Когда начинаешь разбираться, выясняется, что хохлома — это никакая не древняя семеновская роспись, она была немножко другая. А хохлома возникла, когда приехали московские художники в село Семеново Нижегородской области, взяли там пару местных бабушек и сказали: «У вас не очень все хорошо, надо сделать чуть-чуть лучше». И никто не знает, что есть более интересные вещи, истинные. В итоге мы подменяем реальность некоторыми симуляторами, и часто делаем вид, что приучаем людей интересоваться народно-художественными промыслами. А в действительности заставляем закрывать на них глаза, потому что вместо всей глубины этого феномена предлагаем фантик и рекламный слоган: «Купи хохлому — и можешь жить спокойно. Зачем тебе погружаться в глубины того, как развивалась российская культура и искусство?»
— Предлагаете бороться с китчем?
— С ним бороться нельзя, и зачем (он вроде как и деньги приносит)? Было бы здорово, если бы ЦУМ взял в этом смысле на себя роль центра просвещения, популяризации и современного переосмысления народных художественных промыслов. Люди сегодня находятся в поиске смыслов культурных кодов. Это очень актуально и востребовано. В России уже есть хорошие примеры. В Нижегородской области, например, сделали резиденции, где современные художники и дизайнеры работают с традиционными промыслами, создают на их основе новую мебель и предметы интерьера. Конечно, эти образцы пока не пошли в массовое производство, но сам подход — соединять традицию и современность — очень правильный.
Мы же с вами понимаем, что тренд на национальную идентичность очень большой. Собственно, Казань этот тренд эксплуатирует последние 10 лет. Честно говоря, это даже немного обидно, потому что для меня, как для просветителя, все-таки важно выявлять неочевидные вещи, а не работать с клише и штампами. Повторю, надо идти вглубь, в исследование национальной специфики и идентичности. Например, читек, ичиги. Купить их можно, но все равно о них мало известно. Я бы удовольствием съездил в Арск на фабрику национальной обуви. Знаете, я вроде занимаюсь туризмом много лет, родом из Казани, постоянно сюда приезжаю, но к своему стыду не знаю, существует эта фабрика или нет. Может, она уже закрылась? Если начать разбираться с читек, интересно понять, откуда они взялись, какая у них история, точно ли они выглядели так, как мы видим сегодня, почему именно в Арске фабрика по их производству. Если это народный промысел, как народный промысел связан с фабрикой? Таких пластов, которые можно вскрывать, еще очень-очень много. А какие еще будутфункции у ЦУМа?
— Там есть мастерские ремесленников, музей, выставочный центр, кафе национальной кухни.
— Мастерские, где будут сидеть сами ремесленники? Если да, мне кажется, это здорово, тем более если будет музей, выставочный зал, резиденции художников. Здесь действительно нужна музейная институция, или назовем ее культурной институцией, которая будет исследовать наследие НХП. Не хотелось бы, чтобы проект стал простой ярмарочной торговлей. Почему я заговорил о музее? Функция музея — собирать подлинные, древние и исторические вещи и исследовать. Результаты исследования нужно популяризировать через какие-то сложно устроенные выставки, со сложными нарративами. Взять и разобраться с теми же самыми ичигами, чтобы люди знали ответы на все озвученные мной выше вопросы о них. Во-первых, должна быть институция, которая исследует и расскажет об этом феномене. Во-вторых, нужно современное переосмысление наследия.
То есть, если в ЦУМе будут резиденции художников, которые смогут переосмыслять, а лучше даже резиденции дизайнеров, которые станут изготавливать опытные образцы, — это круто. А вдруг там появится еще какая-то фаблаб-площадка производственная? Мне кажется, ЦУМ это сможет, там будут, наверное, такие площади и цеха, где можно производить продукцию массово, но стильную, современную. Я бы с удовольствием купил предмет интерьера, который был бы выполнен в духе современного дизайна, но переосмысленный, потому что мне не хочется покупать китчевые вещи.
— А сможет при этом центр быть самоокупаемой площадкой, «операционно сам себя содержать»? Такую задачу изначально ставил раис Татарстана — автор идеи сделать из ЦУМа центр уникального мастерства.
— Не могу ответить на этот вопрос, поскольку занимаюсь историей архитектуры, а не финансами. Но мне нравится визионерский подход. Очень хочется представить резиденции художников, цеха с 3D-принтерами, лазерные резчики, которые раскраивают, пилят, сверлят и изготавливают разные штуки. Именно поэтому важен диалог экспертов, общества. В Казани много сильных профессионалов. Например, команда «Смены» знает, как делать резиденции и современные выставочные пространства. Есть опыт Свияжска, где музейная работа поставлена блестяще. Дизайн-бюро «Айбат» и другие локальные студии. У города огромный интеллектуальный ресурс, и в этом смысле совершенно правильно развивать места, где традиции не консервируются, а живут и развиваются.
«Даже Римская империя не создала такого количества мозаики, сколько СССР»
— В Казани до сих пор не решена судьба 7 мозаик советского периода, которые не признали объектами культурного наследия (ОКН). Охранный статус с них снят. Комитет по охране ОКН говорит, что действующее законодательство «не предусматривает возможности включения» их в реестр как самостоятельных памятников, если они являются неотъемлемой частью здания. Сейчас министерство культуры РТ даже прорабатывает идею создать отдельный реестр для мозаики. Действительно ли для мозаичного панно нужен отдельный реестр? Как в Москве охраняются такие произведения?
— Я не понял, почему нельзя включить эти объекты в реестр уже сейчас. В письме, которое комитет по охране объектов культурного наследия прислал в ответ Всероссийскому обществу охраны памятников истории и культуры, ведомство ссылается на то, что нельзя поставить мозаику на охрану без здания. Это не так. Федеральный закон № 73 «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» допускает это, если, например, мозаика сама по себе соответствует критериям объекта культурного наследия. В Москве 19 панно стоят на охране отдельно от здания. Еще несколько десятков можно насчитать по всей стране.
Мои казанские коллеги предложили всего 7 панно из примерно 400 известных в Казани. Они созданы знаковыми казанскими монументалистами Рустемом Кильдибековым, Сергеем Бубенновым, Владимиром Федоровым. Для сравнения: в Узбекистане два года назад 165 монументальных панно поставлено на охрану отдельно от зданий. Понятно, другая страна, другое законодательство, но надо нам брать пример с соседей. Мне кажется, коллеги отобрали действительно оптимум, который стоит защитить.
— Как вообще появилась советская мозаика, откуда такое наследие?
— В Советском Союзе, в эпоху модернизма, то есть с 1960 по 1991 год, было создано, вероятно, самое большое наследие монументального искусства за всю историю человечества. Даже Римская империя не создала такого количества мозаики в разных техниках (у них просто не было стольких ресурсов). Довольно хорошо с 1920-х, со времен эпохи модерна, развивалась монументальная школа в Мексике. Это художники Диего Ривера, Давид Сикейрос и другие. Если смотрели фильм «Фрида» с Сальмой Хайек, там показывают, как Ривера расписывает здания. И все равно ни у кого в мире не было так много мозаики, как в СССР.
Почему именно в нашей стране она достигла таких масштабов? На это есть несколько причин. В начале XX века весь западный мир увлекался идеей синтеза искусств. Она заключалась в том, что мы должны создать вокруг себя синтетическую среду, в которой все виды искусств будут смешиваться друг с другом. Эта идея восходит еще к трудам Рихарда Вагнера, знаменитого немецкого композитора. Он придумал термин Gesamtkunstwerk («гезамткунстверк») — единое произведение искусства. Идея в том, что люди не должны создавать по отдельности картину, дом, костюм или музыкальное произведение. Мы должны со временем прийти к миру, где все придумано по единому художественному замыслу. Как бы сказали современные художники — жить в тотальной инсталляции.
Это здорово воплощается в русском модерне. Когда архитектор Федор Шехтель, например, проектировал здание МХТ имени Чехова в Камергерском переулке, он даже разработал костюмы для служителей театра — капельдинера, гардеробщика. Еще один пример — ВДНХ с ее архитектурой, многочисленными скульптурами, мозаикой в центральном павильоне, живописью, горельефами — все виды искусства так и льются на тебя. Если посмотреть на идеи художников, дизайнеров эпохи авангарда — Владимира Татлина, Александра Родченко и других, — становится понятно, что слияние архитектуры и живописи уже было. В сталинскую эпоху эта идея еще дальше эволюционировала и стала активно воплощаться, продолжая еще дореволюционную идею модерна. Тут важно понять: кажется, что речь идет о разных стилях и направлениях, которые часто в чем-то даже друг друга отрицали, но все они в части синтеза искусства стремились к созданию синтетической среды.
Эпоха модернизма стала квинтэссенцией этого подхода. Потому что экономика была другой, денег больше, строительный комплекс стал мощнее. Если при Сталине удалось создать единое произведение искусств в масштабах ВДНХ и Кольцевой линии метро (в целом всего ансамбля метро, где очень много мозаик), то при Хрущеве и Брежневе это можно было масштабировать на всю страну. Вспомним Новый Арбат в Москве — везде мозаики. Или появление отдельных городов вроде Новосибирского Академгородка или Пущино в Подмосковье. А автомобильные города Тольятти, Набережные Челны? Они формировались и строились как единые ансамбли.
Кстати, частью проекта по созданию единой синтетической среды было и конструкторское бюро «Прометей» Булата Галеева в Казани. Если помните, они хотели среду дополнять еще и светомузыкальными эффектами, встроенными в архитектуру. Например, «малиновый звон» на Спасской башне Казанского кремля или световое оформление цирка Казани. Это все тоже развитие идеи «гезамткунстверк». Собственно, единственная эпоха, в которую мы зарубили идею синтеза искусства, — это 1990-е. Понятно почему: тогда люди выживали, им было не до искусства. До этого все 100 лет наше искусство, архитектура развивались в направлении этого симбиоза.
«Кремль — это наследие, нас не должно интересовать, сколько будет стоить его содержание»
— Сейчас «гезамткунстверк» — синтез искусств, возобновился в нашей стране?
— Потихоньку возрождается. Не знаю, как в Казани… Наверное, здесь пока нет таких ресурсов. Но, например, московские девелоперы стремятся в комплексах и деловых центрах создавать синтетическую среду. К примеру, компания Stone строит бизнес-центр на Савеловской, перед ним есть стена, которую застройщик решил заполнить мозаикой, одной из самых больших в Европе. Некоторые застройщики устанавливают рядом со своими объектами скульптуры. Кто-то восстанавливает монументальные панно, делая их точкой привлечения внимания.
Повторю, мозаичное монументальное искусство советского модернизма стало пиком, квинтэссенцией большого проекта XX века по созданию синтетической визуальной среды, окружающей человека. Синтетического пространства, где все искусства смешиваются друг с другом. Причем создано этого так много… Монументальное искусство советского модернизма — это колоссальное наследие. Когда год назад автор телеграм-канала «Казанский краевед» Вячеслав Кириллин вместе с коллегами создал реестр монументального искусства Татарстана, для меня он стал шоком! В детстве я помнил единственное монументальное панно в Казани — татарская девушка на здании пригородного вокзала. Мы каждые выходные и каникулы ездили к бабушке в поселок Васильево и шли от автобусной остановки по улице Сакко и Ванцетти (сегодня — улица Рустема Яхина). Эта прекрасная девушка, которая встречалась на пути, мне, ребенку, казалась сказочной принцессой из неведомого мира. Остального я не замечал. Начал наблюдать, только когда стал интересоваться архитектурой. Так вот, я думал, в Казани, может, 50–100 панно, а коллеги насчитали 400 произведений в Казани, больше 300 в Челнах и более тысячи по Татарстану. И здесь необходимо понимать, что этих произведений может быть еще больше, потому что не все нашли.
А теперь вспомним, что в России 89 субъектов, по которым рассыпаны тысячи монументальных панно. Добавим постсоветское пространство — часто советские художники работали и там. Представьте, сколько может быть мозаик и произведений монументального искусства. Это же колоссальное наследие! Думаю, любой россиянин, как и я когда-то, не замечает эти панно в повседневной жизни. Но наступает время, когда приходит понимание: это наследие было создано нашими родителями, дедами и прадедами. Задача нашего поколения — изучать, популяризировать и сохранить его для следующих поколений!
— Из этих тысяч мозаичных произведений все будут иметь равную ценность? Руководство региона, города, представители бизнеса, если возникнет вопрос сохранности панно и необходимости выделить деньги, наверняка зададутся этим вопросом.
— Само собой. Бизнесу почти никогда и неинтересно иметь дела с объектами культурного наследия, хотя есть очень интересные примеры. Что такое наследие? Выходим, конечно, сейчас на философский тонкий лед, но наследие — это некоторый консенсус в обществе, что вот это мы охраняем и сохраняем, сколько бы оно ни стоило денег. Приведу пример. Совершенно очевидно, что картину «Мона Лиза» очень дорого эксплуатировать. Было бы намного дешевле и проще взять современные краски, освежить ее, и она проживет еще много-много лет. Но это наследие, нам важна именно ее подлинность, поэтому будем тратить в 100 раз больше денег, чтобы сохранить тот красочный слой, который остался со времен Леонардо да Винчи. Если мы договариваемся, что Кремль — это наследие, нас не должно интересовать, сколько будет стоить его содержание.
Дальше, разумеется, начинается сложный диалог, потому что поддержание архитектурного наследия в должном состоянии, как правило, стоит очень много, а у нас ограниченные финансовые ресурсы. Не имеет значения, говорим мы о республиканском, муниципальном бюджете или средствах конкретного инвестора — их всегда недостаточно. И с этим пониманием мы должны выбирать, что поставим на охрану. Невозможно объять необъятное. В этой ситуации торга, что мы, как представители градозащиты, экспертного сообщества, можем сделать? Вести диалог, предлагать максимум, чтобы получить оптимум. Мне не нравится в этой ситуации то, что комитет по охране ОКН Татарстана не предложил пространство для беседы. С моей точки зрения, задача органа исполнительной власти именно в том, чтобы быть регулятором. Я бы предложил встретиться за круглым столом, собрать экспертов, подумать над решением, которое устроит все стороны процесса. Сейчас ведь не идет речи о реставрации и денежных вложениях — дело лишь в постановке на охрану.
— Но потом деньги нужны будут, чтобы сделать реставрацию и так далее. Если их не окажется?
— Да, это означает, что, когда случится ремонт здания, инвестору нужно будет предусмотреть эту статью расхода. Возможно, это будет не такая большая нагрузка. Повторю, первоочередная наша задача — создавать диалог, искать компромисс. В условиях ограниченности ресурсов мы должны думать, как их распределить. С другой стороны, можем придумать, как эти ресурсы увеличить. Здесь мы говорим о так называемой экономике наследия.
В конце января я был в Калининграде на форуме «Экономика наследия». Любое наследие приносит деньги и ресурсы. Возьмем наглядный пример Казанского кремля. Почему было важно, чтобы его признали объектом ЮНЕСКО? Вряд ли для того, чтобы его лучше защищали, потому что ЮНЕСКО ничего не защищает, защищать Кремль все равно надо нам. Почему это было важно сделать? Для увеличения известности Казани и дополнительного притока туристов. Точно такой же принцип можно применять и к мозаичному наследию. Конечно, кто-то может сказать: «Извините, где памятники XVI века и где эти панно из 1970-х?» Но ведь и Кремль когда-то был новостроем. Если бы его начали раскручивать при Иване Грозном, он был бы еще известнее (смеется). Время идет. Чем раньше начнем инвестировать ресурсы и силы в популяризацию советского наследия, тем быстрее начнут возвращаться инвестиции.
— Можете ли назвать примеры, когда мозаичное наследие стало приносить дивиденды? Есть ли такие кейсы в Москве?
— Девелопер Coldy в позапрошлом году помогал восстанавливать мозаику «Достижения СССР», причем она даже не стояла на охране. Просто к ним пришли общественники и сказали: «Я вижу, вы собираетесь здание сносить, смотрите, у вас там классная мозаика, может быть, надо с ней что-то делать?» Позвали Наталью Тарнавскую, которая руководит трудовой артелью «Вспомнить все» и занимается реставрацией городских деталей. Деньги нашли, мозаику сняли, отреставрировали. Смонтировали мозаику, к слову, в другом месте — неподалеку, на одном из корпусов Рябовской мануфактуры. Все получилось. В городских СМИ были сотни публикаций! Причем с большой виральностью, перепостами, потому что это живая городская история. Вот классный пиар-кейс, который сделан за пять копеек, а эффект огромный.
Мы потом проводили экскурсии по Рябовской мануфактуре, заходили в реставрационную мастерскую, где восстанавливали панно, — людям было интересно. Сейчас тот же девелопер новую мозаику переносит и реставрирует. Потому что понял, что это отличный и относительно недорогой инструмент маркетинга. Это пример того, что такое экономика наследия. Собственник, который мозаикой владеет и при котором она получит охранный статус, может воспользоваться ее постановкой на охрану или ее реставрацией как инфоповодом и получить вполне ощутимую выгоду и таким образом возврат инвестиций. В Москве это уже реально работает.
«Нельзя застроить площадь перед Камаловским театром абы как»
— В Казани вы выступили с лекцией «Как понять советский модернизм. И почему его надо сохранять», в которой речь шла о важном направлении в урбанистике — ревитализации. Давайте сначала расскажем читателям, что это такое.
—Под ревитализацией подразумеваются какие-либо работы на историческом объекте: чаще всего речь о промышленном наследии (фабрики, заводы, комбинаты) — чтобы заложить в него новые функции, вдохнуть новую жизнь. Это не строго реставрация, не реконструкция с приспособлением. Термин в России зарождался в 2000-х, когда в Москве стали массово преобразовывать производственный объекты. Так появились проекты Artplay, «Винзавод», бизнес-квартал «Арма», «Красный октябрь», «Флакон», «Хлебозавод». В Казани классический кейс ревитализации — центр современной культуры «Смена», расположенный в бывших конюшнях. Насколько я понимаю, скоро в число примеров войдут заводы братьев Крестовниковых и Петцольда, фабрика Алафузова, где должен появиться многофункциональный комплекс с апартаментами, бывшая швейная фабрика «Адонис».
Почему я много говорю о ревитализации в своих выступлениях? Во-первых, чтобы общественность более пристально следила за тем, что делают девелоперы и органы власти. Причем я говорю именно о модернистских объектах, которые уже приобрели определенный возраст. Их почти не удается сохранять, поскольку они обветшали. Во-вторых, чтобы вдохновлять самих инвесторов и девелоперов перенимать лучшие практики.
— Ваша лекция прошла в Национальной библиотеке, которая функции библиотеки получила после ремонта НКЦ «Казань». Это тоже пример ревитализации? Если да, как вы его оцениваете?
— Да, вспомним, что здание проектировалось как музей Ленина и представляло собой очень яркий монументальный ансамбль. Перед зданием была облицованная туфом стела с цитатой о Ленине. Внутри здания был горельеф «Миру — мир». А на парадной лестнице располагалась необычная скульптурная группа Рукавишникова «Студенческая сходка» — скульптуры студентов стояли тут и там, и посетители музея проходили рядом с ними, как бы присоединяясь к этой сходке. Она была похожа на современные тотальные инсталляции, когда художник погружает тебя внутрь своего произведения. К сожалению, и оригинальная стела, и скульптурная группа Рукавишникова были утрачены еще в 1990-х. В процессе реконструкции здания под библиотеку, к счастью, удалось сохранить горельеф «Миру — мир». Правда, его перенесли в другое место, что нарушает первоначальный ансамбль.
В архитектуре, к слову, есть понятие «монументальный ансамбль». Это совокупность тех произведений монументального искусства, которые инсталлированы в объект, внутрь него, рядом с ним. Вместе со зданием они образуют неразрывное целое. К примеру, старое здание театра имени Камала — это не просто объект, а монументальный ансамбль, в котором сама постройка, мозаика на фасаде, двери, панно из кожаных аппликаций в интерьере, витражи, фонтан внутри и фонтаны на площади перед ним, ограда, озеленение — это все часть единого замысла. Очень важно это понимать. Мы не привыкли так мыслить, нам кажется, что дом — это просто дом. Повторю, это все единый ансамбль, нельзя застроить площадь перед Камаловским театром абы как, тогда разрушится весь первоначальный художественный замысел. Так же с мозаикой. Нельзя заштукатурить, закрыть ее. Мозаика — часть единого ансамбля.
— В других регионах какие есть удачные примеры ревитализации, реконструкции?
— Пару месяцев назад я побывал в Государственном туристическом комплексе «Суздаль». Это тоже модернистское здание с большим монументальным ансамблем: скульптуры самоваров в ресторане, витражи, мозаика, рельефы, декоративные часы. Там в процессе реконструкции здания сохранено и отреставрировано абсолютно все, плюс появились новые интерьеры, выдержанные в духе модернизма. Получилась очень деликатная реконструкция.
Музей «Гараж» в Москве — бывшее кафе «Времена года» Игоря Виноградского 1968 года постройки. В здании заменили стеклянные фасады на поликарбонат (в музее не должно быть прямого света), но сохранили оригинальное мозаичное панно в фойе. Этот проект во многом запустил тренд на осмысление, популяризацию и реконструкцию советского модернизма. Дворец пионеров на Воробьевых горах — еще один пример грамотной реконструкции объекта эпохи модернизма. Там сохранили в целостности весь монументальный ансамбль. В Нижнем Новгороде ревитализировали судейскую вышку на набережной Гребного канала. К 800-летию города набережная канала была благоустроена, а вместе с ней — и вышка 1988 года. Ее приспособили под кафе, что превратило ее в героя тысяч публикаций в соцсетях и сделало одним из символов города. Так что в России есть примеры, когда объекты эпохи модернизма не сносят, не зашивают в вентфасад или керамогранитные панели, а реконструируют с полным уважением к первоначальной задумке архитекторов и истории. О таких кейсах хочется рассказывать.
— Какие в Казани самые знаковые здания в модернистском стиле?
— Цирк, старый театр имени Камала, Национальная библиотека и еще, пожалуй, «Тюбетейка», и вообще ансамбль у Московского рынка (красив сам рынок со «вспарушенными» железобетонными перекрытиями, рядом высокое здание института, к которому «Тюбетейка» примыкает). Хорош был первоначальный ансамбль ЦУМа с Домом быта и площадью с фонтаном перед ними.
«Развитие двух центров за пределами Казани — Свияжска и Болгара — этап завершенный»
— У Казани есть свой тренд развития городских пространств. Сначала в каком-нибудь районе города строится большой и дорогойобъект, и уже после вокруг него начинает появляться инфраструктура, местность благоустраивается. Примеров здесь много — от нового здания Камаловского театра до обновленного Московского рынка. Насколько это правильный подход к благоустройству?
— У этого даже есть термин — «джентрификация». В наших реалиях это оптимальная схема, потому что у нас ограниченные ресурсы, в отличие от советского времени. Тогда работал комплексный подход, потому что плановая экономика позволяла выделять разом очень большие бюджеты. Можно было сразу построить город — Тольятти или Набережные Челны. Сейчас таких бюджетов нет ни у кого, поэтому часто используется подход джентрификации.
Джентрификация — это превращение выморочного, маргинального района в район элитный, модернизация и трансформация пришедших в упадок районов в популярные городские места. Самый яркий пример — район Сохо в Нью-Йорке, который изначально был промзоной. Затем там стали селиться художники, подтянулась богема, и район начал дорожать. Позднее здесь открыли свои представительства крупные бренды, заехали бутики. И район окончательно превратился в элитный.
Знаете, бывает такой эффект, когда вода при нуле не замерзла, но стоит бросить в нее кристаллик льда — и начинается кристаллизация. В городском пространстве так же: стоит появиться центру, ядру — и от него джентрификация начинает расползаться по району. Этот инструмент действительно сегодня органы власти часто используют. Например, привлекают инвестора в район для того, чтобы он что-то построил. Если проект запустится, туда пойдут люди, появится малый бизнес. В том числе модные и неожиданные заведения. Чем выше интерес и востребованность, тем быстрее начинает расти стоимость недвижимости.
— Продолжая разговор о столице Татарстана — это по-прежнему город выходного дня? Есть предпосылки продлить пребывание гостей дольше, чем на уик-энд?
—Я думаю, надо больше развивать и раскручивать всю республику — разрабатывать туристические маршруты, развивать новые точки притяжения. Уже очевидно, что развитие двух центров за пределами Казани — Свияжска и Болгара — этап завершенный. Но стратегия эта очень грамотная, ее, на мой взгляд, надо продолжать.Со Свияжском и Болгаром посещение республики упаковалось минимум в три, а то и в четыре дня.
— Что можно было бы развить еще в РТ, где есть потенциал?
— Я люблю юго-восток республики. На мой взгляд, он недооценен как туристическая дестинация. Там располагается мощный промышленный кластер: Набережные Челны, Нижнекамск, Альметьевск. Это в первую очередь промышленный туризм. Я был на экскурсии по КАМАЗу два года назад. Совершенно потрясающе! Надеюсь, с проектом «Глазами инженера» в этом году начнем делать туры по юго-востоку. Сейчас как раз разговариваем с КАМАЗом и СИБУРом. Пока не удается договориться с «Татнефтью», но, с другой стороны, чтобы посмотреть на качалки, не надо ни с кем договариваться — едешь по дороге и смотришь. Плюс можно заехать в музей нефти в Шугурово.
В Челнах есть классное монументальное искусство: работы Ильдара Хановаи из реестра краеведа Вячеслава Кириллина я с удивлением узнал, что в Челнах более 300 произведений монументального искусства. Если из них выбрать 10 самых ярких, получится классный трехчасовой автобусный маршрут. В Казани тоже стоит искать новые маршруты. Недооценен Авиастроительный район — прекрасный единый ансамбль в духе сталинской архитектуры и модернизма, с потрясающей историей (авиация, Горбунов, Туполев, Королев, Глушко).
Почему я пропагандист этого всего? Потому что уверен, что уже сегодня надо качественно и по-другому взглянуть на модернизм и монументальное искусство. С каждым годом советское наследие становится старше и ценнее во всех смыслах. Чем раньше начнется инвестиция в его популяризацию, тем более полно оно будет сохранено и тем быстрее начнут возвращаться вложенные ресурсы. Выиграют все: город, жители, бизнес, туристы.