Спектакль Аделины Гизатуллиной «Я сотворила Одри Хепбёрн» на сцене «Студии» театра им. Вахтангова показал, что размышление о судьбе выдающейся голландско-английской актрисы, ставшей символом кинематографа XX века, по-прежнему актуально. Премьера пьесы прошла в день рождения Одри, причем это не было постановкой — сакраментальное совпадение подчеркивает нестандартную фигуру и судьбу иконы стиля, о которой мы решили накануне Дня победы сказать несколько слов.
Говорить об Одри Хэпберн так же трудно, как рассуждать о взаимоотношениях дочери с матерью. Это тяжело и в философском смысле, и ввиду противоречивости самой фигуры выдающейся актрисы, и и-за сложности института отношений дочери с матерью как таковой. Вдохновением Гизатуллиной стали воспоминания Одри Хэпберн, законченные за три месяца до её кончины, где она рассуждает о своих успехах и неудачах, то приписывая их влиянию матери, то отсутствию участия родительницы в данном эвенте.
Мы знаем Одри Хэпберн как выдающуюся актрису, как икону стиля, как философа, общественного деятеля, крупного благотворителя, особенно по части поддержки сирых и обиженных детей и подростков и различных категорий людей с заболеваниями. К своей деятельности актриса привлекала практически всех членов королевской семьи Великобритании и королевских домов Европы, что неудивительно — отец Одри был потомком Джеймса Хепберна, третьего мужа королевы Марии Шотландии, мать — баронесса ван Хемстра, впоследствии, по представлению Елизаветы II, кавалерственная дама Ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского.
Сегодня мне хочется вспомнить то, с чего начиналось восхождение звезды — начало Второй Мировой войны и последующую оккупацию немцами Голландии. Как и у всех, ключ к пониманию судьбы человека надо искать в истоках его семьи. В этот момент Одри лишается отца — он возвращается в Великобританию, где попадает в тюрьму за пронацистские убеждения. Мать, с последними простившаяся (как поклонники нацизма супруги даже встретились с Гитлером в 1935 году), увозит её от войны прочь.
Маленькая девочка находит покой в балете, где прячется от ужаса, наблюдая зверства оккупантов в Арнеме. Одри видит, что по подозрению в подземной атаке на немецкий поезд расстрелян дядя Отто. Она уезжает к деду по материнской линии в пригород, и становится волонтером при докторе Хендрике Виссере Хуофта, тесно связанном с Сопротивлением. Мать и дочь участвуют в его «черных вечерах», благотворительных концертах в поддержку Сопротивления, оказывают помощь раненым.
Маленькая девочка посреди разрушенного города, худенькая, в стоптанных башмачках, танцевала практически до изнеможения. Никто так никогда и не догадался, что каждый прыжок через означал какую-то цифру: либо эскадрон фашистов, либо офицеров, которые девочка заметила в числе входящих в город немецких подразделений. А в башмачках она передавала шифровки от участников голландского Сопротивления, что в случае поимки могло бы стоить жизни не только ей, но и участникам подполья. Однажды они даже прячут дома десантника союзников.
Однажды девочке пришлось просидеть два месяца в темноте в холодном подвале, в темноте, где она питалась только луковицами тюльпанов. Её искали, потому что полицейские и соглядатаи стали догадываться о том, что Одри — своего рода датчик, визуальный информатор бойцов сопротивления о масштабах немецкой интервенции.
Семья жила впроголодь. Недоедание военного времени отразится на её здоровье. Но характер, сформировавшийся у актрисы в детстве и юности — настойчивость, упорство сделали её участие в профессии особенным. Она следила не только за внешним видом — всю жизнь Одри была в тех же физических параметрах — но и обрела способность изучать роли и мгновенно входить в атмосферу нового фильма.
Её мать действительно дышала ей в затылок. Не давала ступить ни шагу. Старалась контролировать, направлять и опекать. Так, во время съемок «Римских каникул» ей удалось получить роль в результате романа с Грегори Пеком, и она вошла в картину мягким шагом благодаря матери, которая в прямом смысле вела её по съемочной площадке. Фильм стал визитной карточкой Одри и кинематографа XX веке. Финальная сцена в «Римских каникулах», которая делает весь фильм наполненным философским содержанием — обличение одиночества ради миссии — дался ей в результате огромных усилий и, возможно, потери своего брака.
Одри было всего шестнадцать лет, когда Голландия была освобождена. Она страдала от желтухи, астмы, отека и анемии, но вскоре нашла в себе силы возобновить занятия балетом. Это привело девушку в Амстердам, затем в Лондон и, в конечном счете, к карьере актрисы.