Самоволка едва не стала причиной больших неприятностей
«В те трудные дни, в горниле Великой Отечественной войны я встретил свою любовь. Любовь на всю жизнь. Свою судьбу!» — вспоминал художник Николай Васильевич Овчинников, защитник Ленинграда. Недаром говорят, что семейный союз, рожденный и закаленный в военные годы, часто становится особенно крепкими благодаря пережитым испытаниям, формирует невероятную стойкость, взаимовыручку и ценность каждого момента, делая людей удивительно сплоченными...
Спасла книга Достоевского
Перед войной Николай Овчинников, уроженец Чувашии, поступил на факультет живописи Института живописи, скульптуры и архитектуры Всероссийской Академии художеств, на который вернулся после войны. В ряды Красной армии он был призван осенью 1939 года Василеостровским райвоенкоматом Ленинграда.
«На призывном пункте меня спросили, в каких родах войск я желал бы служить. Я ответил: «В танковых». Нас, новобранцев, привезли в Стрельну, что под Ленинградом. После принятия воинской присяги мне присвоили звание «заместитель политрука роты 48-й автотранспортной бригады». Нас учили автоделу. Затем мы сдали экзамены и получили права водителя третьего класса», — вспоминал Николай Овчинников.
Затем было участие в «зимней войне». Ожидание демобилизации и надежда продолжить учебу не оправдалась: началась Великая Отечественная война. «Без отдыха, сутками напролет мы, шоферы, сидели за баранкой, доставляя на передовую боеприпасы и продовольствие, на обратном пути вывозя раненых, — вспоминал художник. – Немецкие самолеты не давали нам покоя ни ночью, ни днем... Иногда они преследовали нас до тех пор, пока не удостоверялись в нашей окончательной гибели».
На фронте не хватало кадровых танкистов, и водителей переучивали на вождение танков. Как рассказывал Николай Овчинников, в цехах Кировского завода он вместе с рабочими собирал боевые машины, изучал и осваивал танк «КВ». Участвовал в боях на подступах к Ленинграду, готовил маршевые роты тяжелых танков, выпускаемых заводом. «Несмотря на трудности военного времени, я не расставался с альбомами для рисунков. А еще у меня были монографии В.Серова и И.Левитана», — вспоминал художник.
На станции Ефимовская, что под Тихвином, во время налета вражеских самолетов Николай Овчинников поздней осенью 1941 года был тяжело контужен. Одна из бомб прямым попаданием угодила в угол вагона. «Чем-то меня сильно ударило по голове, — рассказывал Николай Овчинников. – Когда с трудом открыл глаза, увидел с собой рядом на окровавленном снегу командира танка лейтенанта Васильева... Я стал звать санитаров и опять потерял сознание. Как сквозь сон издалека доносятся стоны раненых. Самолеты идут в очередной заход, кругом стрельба, разрывы бомб».
В тот день от смерти художника спасла книга Достоевского «Записки из мертвого дома», которая была все время за плечами в вещмешке. Осколок пробил книгу и застрял в ней... По словам Николая Овчинников, тогда на станции Ефимовская из 32 бойцов его взвода были и ранены 19 человек. «Этот день самый траурный в моей жизни. И ничем не восполнить потери друзей. Вечная им память»...
Затем Николай Овчинников был на Большой земле, в знаменитом танкограде – кузнице боевой техники. Здесь он овладевал новой техникой, участвовал в подготовке пополнения — маршевых батальонов. И в «СМЕРШе» — легендарной советской военной контрразведке – тоже довелось поработать... Все это время он не расставался с карандашом, при первой возможности делал зарисовки со своих однополчан и, как обычно, большинство из них дарил на память. Это его фронтовые товарищи: шофера и танкисты, солдаты и командиры, которые сражались на разных участках фронта.
Преданный друг, помощник, мать детей
«Войне не видно было конца. Я уже довольно долго служил в рядах Красной Армии, имел достаточный авторитет и опыт работы в качестве заместителя политрука. Меня не раз вызывали к командиру и заместителю по политчасти и предлагали учиться на среднего командира, но я всегда отказывался, потому что по окончании войны хотел продолжить прерванную учебу. Если, конечно, останусь жив», — вспоминал Николай Овчинников.
Судьба распорядилась так, что именно в горниле войны художник встретил свою любовь – на всю жизнь. В недавно сформированный отдельный танковый батальон прибыла в качестве начальника санслужбы молодой врач Нина Талеленова. Стройная, красивая. Естественно, многие танкисты, в том числе и Николай, тотчас «заболели» и выстроились в очередь на прием.
Как и многие медицинские работники в то время, на фронте и в тылу, Нина Талеленова трудилась, прибыв со студенческой скамьи. В начале войны Нина Ивановна завершила Свердловский медицинский институт и сразу была призвана в Красную Армию – с воинским званием капитан медицинской службы.
Уважение и любовь связывали их все прочнее. При этом Николай часто замечал, как его коллеги-танкисты из числа среднего и старшего комсостава ухаживали за ней, и порой ревность не давала молодому парню покоя ни днем, ни ночью...
Они решили пожениться. Вскоре свадьба состоялась – вне воинской части, скромно, без излишеств. Присутствовали старшина роты и близкие друзья-танкисты. Утром Николай вернулся к себе в часть, а командир роты уже знал о его самовольном отсутствии в течение ночи, знал и причину, и отправил на гауптвахту: «Самоволка! Да еще свадьба!! Нашли время!! При этом вы, как младший командир, дискредитируете командный состав. Под арест! На пять суток!!!».
Здесь в одиночестве и в тишине Николай Овчинников размышлял о совершившемся факте – о свадьбе. Думал о своей любимой. Как она сейчас переживает их «проступок»? В ушах звенела звучная ругань командира роты. Да, действительно, формально он был прав: Овчинников отлучился на ночь без увольнительной записки. Конечно, это было нарушением воинской дисциплины. По народному обычаю, молодоженов после свадьбы поздравляли, а здесь?! Неужели отдельные командиры не имеют ни души, ни чувств?.. И кроме всего прочего, дело было все-таки не на фронте, а глубоко в тылу, и он, Овчинников, вовсе не новичок в армии, а по-настоящему понюхал пороху в двух войнах...
Через сутки его освободили из-под ареста, поскольку вскоре об инциденте узнал комиссар и командир батальона. Приказ об аресте отменили как не соответствующий отношениям между младшим и средним комсоставом в армии.
С женой, Ниной Ивановной, они продолжали служить в одной воинской части. Через год после свадьбы, в 1944 году, она ушла в декретный отпуск и демобилизовалась из армии.
«Не раз я писал ее портреты, в том числе и в военной форме, акварелью и маслом, — вспоминал Николай Овчинников. — В продолжение всей нашей совместной жизни она оставалась мне преданным другом, помощником, замечательной доброй и внимательной женщиной, матерью моих детей: подарила мне двух прекрасных дочерей»...
Рождение семейного гнезда
И вот, наконец, долгожданная Победа! Художник надеялся исполнить заветную мечту – продолжить образование, стать профессиональным художником. Но его никак не хотели демобилизовывать. Настаивали, чтобы он продолжал военную службу офицером: мол, о гражданке нечего и думать. Тогда Николай Овчинников записался на прием к депутату Верховного Совета СССР генерал-майору, сотруднику органов госбезопасности Георгию Семеновичу Марсельскому.
Пока ждал очереди на прием, его снова едва не упекли за самовольную отлучку из части. Но все-таки к депутату удалось пробиться. Марсельский, прочитав докладную, обратил внимание на знакомую фамилию и вошел в положение. Оказалось, что он был когда-то знаком с отцом Николая Овчинникова. Пообещал помочь и слово офицера сдержал. Через две недели пришел приказ о демобилизации Николая Овчинникова, и художник отправился в Ленинград.
Возможно, он еще и сам не представлял, какие житейские испытания ждут его впереди. Время было непростое, с жильем трудно. Только благодаря бывшему однополчанину удалось найти пристанище в пригороде – в поселке Песочный. Правда, жильем это было трудно назвать.
«На дворе зима – январские морозы, — вспоминал Николай Овчинников. – Старшина с подругой показали мне несколько пустующих, полуразрушенных комнат. Одна из них мне приглянулась: бывший штаб воинского соединения, вся закопченная, с разбитыми стеклами, но с отдельным входом. Печки нет. Мы с женой подумали и решили занять эту квартиру». Ордер выписал председатель Парголовского райисполкома – тоже бывший фронтовик.
В холодные зимние дни и ночи, в перерывах между учебой, Николай Овчинников с женой устраивали свое семейное гнездо, восстанавливали жилище: утепляли стены, сложили печь, остеклили рамы... Каждый день на поездку в Академию художеств (туда и обратно) уходило больше четырех часов. Пока ехал, время не терял: в вагоне поезда делал наброски с пассажиров.
«По ночам я ходил в лес (благо, он у нас под боком) и под шум идущего неподалеку поезда рубил дрова (дом лесника находился рядом) и на самодельных саночках тащил топливо через железнодорожное полотно домой, — вспоминал художник. – Время было трудное, но молодость и энтузиазм, а также огромное желание учиться преодолевали все трудности»...
Его краем вдохновения стала родная Чувашия. После войны Николай Васильевич стал одним из корифеев чувашского национального изобразительного искусства. Среди его почетных званий — народный художник РСФСР, народный художник Чувашской АССР, он занесен в Почетную книгу Трудовой Славы и Героизма Чувашии.
Одной из важных тем в его, фронтовика, творчестве стало материнство. Так появилась картина «Чувашская мадонна». Как вспоминал художник, в поисках образа ему пришлось написать не один этюд, пока он не нашел чувашку – мать троих детей, которая и послужила основой полотна.
Сергей Евгеньев
Специально для «Вестей»