Аналитический портал «Евразия.Эксперт» представляет цикл партнерских материалов журнала «Хан-Тенгри». Журнал «Хан-Тенгри» издается Институтом исследований и экспертизы ВЭБ с 2019 года. Его миссия – сохранение, осмысление и актуализация исторической и культурной общности России и стран Центральной Азии, а шире – всего евразийского пространства. Особенностью журнала выступает работа преимущественно в публицистическом жанре, который позволяет объемно продемонстрировать культурно-исторические связи народов наших стран.
«Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – спрашивал Борис Пастернак у современников. И что же значит этот его вопрос?
Вероятно, все мы, люди, присутствуем во всех временах, причастны и родственны всем народам и языкам. По-особому остро эту связь чувствуют композиторы, художники, поэты, кому самим Богом велено постоянно ощущать непрерывность существования человека «в мире таком же хрупком и недолговечном, как и вся наша маленькая жизнь», по выражению Шекспира. И все же неслучайно душа наша (именно она) выбирает время и место рождения на земле Отечества, предназначенного ей Богом.
Давно замечено учеными: сколько бы человек ни знал языков, родным для него до кончины будет тот, что он слышал еще в колыбели из уст своей матери. Отцом замечательного русского поэта Владислава Ходасевича был поляк, матерью – еврейка. Жили они в России, привили сыну любовь к русской истории и культуре. И была у их ребенка кормилица. Ей Владислав Ходасевич посвятил одно из лучших своих стихотворений, по-пушкински светлое и трогательное.
Не матерью, но тульскою крестьянкой
Еленой Кузиной я выкормлен. Она
Свивальники мне грела над лежанкой,
Крестила на ночь от дурного сна.
Она не знала сказок и не пела,
Зато всегда хранила для меня
В заветном сундуке, обитом жестью белой,
То пряник вяземский, то мятного коня.
Она меня молитвам не учила,
Но отдала мне безраздельно все:
И материнство горькое свое,
И просто все, что дорого ей было.
Лишь раз, когда упал я из окна,
Но встал живой (как помню этот день я!),
Грошовую свечу за чудное спасенье
У Иверской поставила она.
И вот, Россия, «громкая держава»,
Ее сосцы губами теребя,
Я высосал мучительное право
Тебя любить и проклинать тебя.
В том честном подвиге, в том счастьи песнопений,
Которому служу я в каждый миг,
Учитель мой – твой чудотворный гений,
И поприще – волшебный твой язык.
И пред твоими слабыми сынами
Еще порой гордиться я могу,
Что сей язык, завещанный веками,
Любовней и ревнивей берегу...
Года бегут. Грядущего не надо,
Минувшее в душе пережжено,
Но тайная жива еще отрада,
Что есть и мне прибежище одно:
Там, где на сердце, съеденном червями,
Любовь ко мне нетленно затая,
Спит рядом с царскими, ходынскими гостями
Елена Кузина, кормилица моя.
Владислав Ходасевич жил в роковые для его Отечества времена и остался честным и мужественным человеком и художником во всех испытаниях, выпавших на долю его страны. По-настоящему потрясает его стихотворение, являющиеся прологом к началу Первой мировой войны, написанное в 1918 году, уже во времена войны Гражданской. Стихотворение называется «Обезьяна». Развивая традицию русского белого классического стиха (в данном случае для Ходасевича служил образцом язык пушкинских «Маленьких трагедий»), наш поэт нашел свою неповторимую интонацию повествования о глобальных переменах в истории России. И великой тайной навсегда останутся для читающих по-русски людей стихи Ходасевича, приводимые ниже.
Обезьяна
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –
Не холодна ли, – блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И – этот миг забуду ли когда? –
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула…
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа – ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину – до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось – хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.
И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.
О Первой мировой войне Ходасевич говорил от лица маленьких животных, создавая цикл, названный им «Из мышиных стихов». Братья наши меньшие в его произведениях оказываются иногда мудрее и прозорливее людей. Они страдают от человечьей неразумности, но при этом болеют за Homo sapiens и переживают за него.
Поистине, стоит перечитать эти пророческие стихи Ходасевича и в нашем XXI веке, подумать об очередном невероятном эгоистическом ожесточении народов Европы посреди непредсказуемых событий ее новейшей истории.
Из мышиных стихов
У людей война. Но к нам в подполье
Не дойдет ее кровавый шум.
В нашем круге – вечно богомолье,
В нашем мире – тихое раздолье
Благодатных и смиренных дум.
Я с последней мышью полевою
Вечно брат. Чужда для нас война, –
Но Господь да будет над тобою,
Снежная, суровая страна!
За Россию в день великой битвы
К небу возношу неслышный стих:
Может быть, мышиные молитвы
Господу любезнее других…
Франция! Среди твоей природы
Свищет меч, лозу твою губя.
Колыбель возлюбленной свободы!
Тот не мышь, кто не любил тебя!
День и ночь под звон машинной стали,
Бельгия, как мышь, трудилась ты, –
И тебя, подруга, растерзали
Швабские усатые коты…
Ax, у вас война! Взметает порох
Яростный и смертоносный газ,
А в подпольных, потаенных норах
Горький трепет, богомольный шорох
И свеча, зажженная за вас.
Октябрьскую революцию, что привела к развалу Российской Империи, лира Ходасевича не проклинала и не приветствовала. В 1917 году он пишет стихотворение «Путем зерна». По мысли Ходасевича, Россия – интеллигибельное пространство, огромный евразийский материк. Он не может исчезнуть с карты мира, как того желают внешние и внутренние недруги России. После всех вековых трансформаций и потрясений Россия даже в самой смерти своей остается живой, подобно зерну, гибнущему в земле, во имя грядущего воскресения.
И разве не пророчески убедительными являются стихи Ходасевича и в наши дни, когда столько кликуш на Востоке и Западе вопят о близком конце России?
Путем зерна
Проходит сеятель по ровным бороздам.
Отец его и дед по тем же шли путям.
Сверкает золотом в его руке зерно,
Но в землю черную оно упасть должно.
И там, где червь слепой прокладывает ход,
Оно в заветный срок умрет и прорастет.
Так и душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, –
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
В 1920-х годах минувшего XX века Владислав Фелицианович Ходасевич эмигрировал во Францию. Cтрадая от разлуки с Родиной, поэт даже свою глубокую душевную боль облекает в благородную художественную форму. В его стихах той поры нет ностальгического нытья, заполонившего многие сочинения российских эмигрантов, очутившихся на межвоенном бездорожье европейского континента.
В 1921 году в Париже он пишет беспощадное по отношению к самому себе стихотворение «Перед зеркалом». Речь в данном тексте идет об растождествлении с его детством, юностью, зрелыми годами, о разных, в сущности, эпохах его существования в мире постоянных катастроф и массовых смертей.
Вспомним трилогию Льва Николаевича Толстого «Детство. Отрочество. Юность» и ее гармонические ясность и чистоту... Но в русской литературе XIX века иногда можно расслышать дисгармоничные ноты в воспоминаниях авторов о годах своего детства.
Тревожные стихи Федора Ивановича Тютчева вспомнились мне вот сейчас, в минуту, когда я пишу о поэзии Ходасевича:
При свете вечереющего дня
Мой детский возраст смотрит на меня...
...Куда как чужд ты стал в моих глазах,
Как брат меньшой, умерший в пеленах...
У Ходасевича тютчевский мотив достигает по-особому мучительной правды самонаблюдения над собой и своей душевной жизнью.
Перед зеркалом
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот – это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, –
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, –
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Впрочем – так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины – к причине,
А глядишь – заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.
Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами –
Только есть одиночество – в раме
Говорящего правду стекла.
Думаю о лирическом герое стихотворения Ходасевича «Перед зеркалом». Разве мальчик, танцевавший летом в Останкино на дачных балах, плакавший над стихами Державина, зубривший латинские глаголы, певший «Боже, царя храни!» вместе со своими товарищами по гимназии перед началом учебных занятий, – разве он может быть сравним с желчным, больным человеком, пережившим войну, революцию, эмигрантское одиночество, голод и нищету? Только и того, что у него остались все те же имя и фамилия и все то же, только изменившееся до неузнаваемости Отечество – Россия. Правда, она преобразовалась в новое государство, в Советский Союз.
И, пользуясь ломоносовским методом «далековатого сближения», представим, дорогой читатель, что в пределах этой обновленной державы, в смешанной семье, имеющей славянские и еврейские корни, родился мальчик. Мальчик подрос, пошел учиться в советскую школу, где его приняли в пионеры. В юности он увлекался спортом, любил российскую советскую литературу, знал и понимал замечательную поэзию многих народов СССР, ценил их высокоталантливый национальный кинематограф. Однако, уже некая порча стала разъедать его душу в годы так называемого «застоя».
Всю свою максималистскую «мальчишечью прыть» этот юноша вкладывал в разговоры и споры о якобы сверхжестокой тоталитарной природе Отечества, где ему довелось родиться и жить. На интеллигентских кухнях, заполненных алкоголем и табаком, он понемногу отравлялся смогом незрелых идей вечно всем недовольных либералов – людей с «промежуточными мыслями», предугаданных Федором Достоевским в романе «Бесы».
Чтение радикально-эпического эпоса «Архипелаг Гулаг» объединило нескольких молодых людей, в основном фразеров и болтунов, всерьез подумывающих о создании тайного общества врагов Советской власти. Заблаговременно получив от этой власти слегка по шее, общество распадается, а наш герой пишет в стол свои никчемные разоблачительные стихи, постепенно впадая в депрессию и алкоголизм...
Между тем в 1991 году в Советском Союзе происходят события, весьма напоминающие Февральскую революцию 1917 года. Разваливается и нищает страна, ее граждане теряют уважение не только к власти, но и к самим себе. Внимательный читатель Ходасевича, а, возможно, и дальний его собрат (не по творчеству, а по судьбе), оказывается российским иммигрантом, только не на Западе, а в одной из бывших советских республик, народ которой быстро деградирует, теряет память, превращается в манкуртов.
Озверелая толпа сносит памятники российским и советским воинам, писателям, композиторам, актерам; как может, уничтожает общую для всех народов Советского Союза историю. И в тумане треснувшего зеркала не узнает себя человек, кого когда-то мама отводила в детский садик, кто желал родителям доброй ночи перед сном, кто страдал на уроках математики и физики от своей феноменальной неспособности к точным наукам, кто когда-то много курил, пил водку, писал первые стихи о первой любви...
Давно не стало на земле государства, чью историческую суть он так и не понял, пребывая в обществе литературных неудачников и фрондеров, друзей юности – многие из них лежат в могилах кто в родной, кто в чужой земле.
Мир их праху, несостоявшемуся стремлению к совершенству – погубленным оттепельным надеждам, взаимному ожесточению, даже зависти и злобе... Их современник, вышвырнутый на берег оцифрованного, внешне комфортабельного, но внутренне бесчеловечного двадцать первого столетия, вспоминает молодость не без горечи. Остались у благодарного читателя стихов Ходасевича все те же имя, фамилия и отчество и все та же, только заметно помельчавшая и скукожившаяся Россия... «Я, я, я. Что за дикое слово! Неужели вон тот – это я?».
Вспоминая стихи Ходасевича, мы становимся соавторами его лирического дневника. Ведь так или иначе каждый человек на Земле переживает любовную драму, страдает от несправедливости, умирает в своей или чужой стране...
Владислав Ходасевич и Нина Берберова.
Перефразируя строку советского поэта Юрия Левитанского, можно сказать, что каждый из читателей Ходасевича выбирает по себе из его стихов самый дорогой, самый заветный... В стихах о любви к женщине Ходасевич пленяет нас целомудренной чистотой своего чувства. Возможно, мы думаем о своей потаенной и никому неведомой любви, читая:
Странник прошел, опираясь на посох, –
Мне почему-то припомнилась ты.
Едет пролетка на красных колесах –
Мне почему-то припомнилась ты.
Вечером лампу зажгут в коридоре, –
Мне непременно припомнишься ты.
Что б ни случилось, на суше, на море,
Или на небе, – мне вспомнишься ты.
С годами все чаще я вспоминаю стихи Ходасевича о любви к Творцу, создавшего человека по образу и подобию своему. Так же, как оды любимого Ходасевичем Державина, его стихи утверждают мысль о творческом всемогуществе человека в деле созидания и разрушения нашего мира во имя какого-то непостижимого идеала – его смутно сознавали, быть может, еще первые люди – об этом говорят их наскальные фрески в пещере Ласко, на иберийском побережье Средиземного моря. Об этом пишет и Ходасевич:
Горит звезда, дрожит эфир,
Таится ночь в пролеты арок.
Как не любить весь этот мир,
Невероятный Твой подарок?
Ты дал мне пять неверных чувств,
Ты дал мне время и пространство,
Играет в мареве искусств
Моей души непостоянство.
И я творю из ничего
Твои моря, пустыни, горы,
Всю славу солнца Твоего,
Так ослепляющего взоры.
И разрушаю вдруг шутя
Всю эту пышную нелепость,
Как рушит малое дитя
Из карт построенную крепость.
...Добрый и мудрый собеседник, Владислав Фелицианович переживал в своей жизни тяжкие периоды отчаяния. Однако, преобладают в его поэзии мотивы приятия жизни вопреки всему абсурду существования мирного и суетного существа, каким является человек. Поэтическая мысль Ходасевича на протяжении его жизни стремилась к максимальной выразительности, подходя к пределу своему, за которым стояло молчание. Обращаясь к читателю, возможно, поэту, вот что он говорит:
Пока душа в порыве юном,
Ее безгрешно обнажи,
Бесстрашно вверь болтливым струнам
Ее святые мятежи.
Будь нетерпим и ненавистен,
Провозглашая и трубя
Завоеванья новых истин, -
Они ведь новы для тебя.
Потом, когда в своем наитьи
Разочаруешься слегка,
Воспой простое чаепитье,
Пыльцу на крыльях мотылька.
Твори уверенно и стройно,
Слова послушливые гни,
И мир, обдуманный спокойно,
Благослови иль прокляни.
А под конец узнай, как чудно
Все вдруг по-новому понять,
Как упоительно и трудно,
Привыкши к слову, – замолчать.
1924
И все же не этим великолепным, хотя немного назидательным стихотворением я хочу завершить статью о Ходасевиче. В моей небольшой антологии его стихов особое место занимают «Хлебы». Читая это стихотворение, я думаю о Рембрандте и Рабиндранате Тагоре. Всех больших художников роднит чувство истинной небывалости жизни в совсем простых вещах. Например, Тагор поэзию и жизнь сближает, не отделяя дух от тела, а благословляя их единство:
Ради пищи на поле
люди плугом пишут каракули
и выводят их острием пера
ради добра,
пищи духовной ради
в тетради.
(перевод С. Липкина)
Прими, дорогой читатель нашего журнала, это прекрасное стихотворение, написанное Владиславом Ходасевичем в 1918 году – как завет и напутствие:
Хлебы
Слепящий свет сегодня в кухне нашей.
В переднике, осыпана мукой,
Всех Сандрильон и всех Миньон ты краше
Бесхитростной красой.
Вокруг тебя, заботливы и зримы,
С вязанкой дров, с кувшином молока,
Роняя перья крыл, хлопочут херувимы…
Сквозь облака
Прорвался свет, и по кастрюлям медным
Пучками стрел бьют желтые лучи.
При свете дня подобен розам бледным
Огонь в печи.
И эти струи будущего хлеба
Сливая в звонкий глиняный сосуд,
Клянется ангел нам, что истинны, как небо,
Земля, любовь и труд.
Семён Заславский