Тринадцать часов назад мы выехали из Владивостока. Там были нормальная дорога, сотовая связь и обычная жизнь. Потом — Лучегорск, последний форпост цивилизации, от него до Красного Яра 131 километр, по навигатору — ерунда, час с небольшим. В реальности же это четыре часа грунтовки, а после — нескончаемый лес, и вот спустя время уже перестаешь проверять телефон, потому что понимаешь, что связи все равно нет. Остается только дорога, коридор из деревьев и нарастающее чувство, что всё привычное где-то очень далеко.
Но вот лес расступается, и открывается Красный Яр, который не встречает гостей стелой или площадью, а словно вырастает прямо из берега, вытянувшись вдоль Бикина на два километра. Шесть улиц, несколько переулков, деревянные дома с человеческими лицами на фронтонах, безлюдье и глубокая, почти звенящая тишина.
В селе живёт 478 человек, 70% из них — удэгейцы, ещё 10% — нанайцы. Это одно из последних мест в России, где эти народы живут компактно и всерьёз пытаются сохранить свой мир — не музейным экспонатом, а живой, дышащей жизнью. Здесь и правда всё по-другому. Электричество провели только в 2019 году, до того сидели на дизелях, свет давали по часам, а сейчас в селе есть и пекарня, и больница со стационаром, и детский сад "Тигренок", но чувство оторванности не уходит. Скорее наоборот — чем дольше ты здесь, тем яснее понимаешь, что Красный Яр не догоняет цивилизацию, а строит свою.
В канун Дня коренных малочисленных народов Российской Федерации — нового государственного праздника, учрежденного указом Президента и впервые отмечаемого 30 апреля — журналист ИА PrimaMedia Елизавета Новикова и фотограф Дмитрий Осипчук отправились в настоящий центр традиционной коренной культуры Приморья. За три неполных дня здесь нам предстояло увидеть, как на одном пятачке земли сходятся прошлое и будущее целого народа, услышать последних носителей языка, который помнят единицы, и понять, ради чего люди остаются там, откуда, кажется, логичнее было бы уехать.
"На Яру"
Красный Яр стоит на левом берегу Бикина — высоком, обрывистом, который не заливает даже в самую большую воду. Местные так и говорят: "на Яру". Короткое слово, а за ним вся суть здешней географии выживания — крутой берег над рекой, что не сдаётся, когда с верховьев приходит паводок.
Река здесь — и главная улица, и транспортная артерия, и кормилица. Напротив, на правом берегу, стоит село Олон. Когда-то, говорят, оно было крупнее самого Красного Яра, а теперь — девять дворов по прописке, а живут четыре человека, ведь почти весь Олон перебрался сюда. Еще выше по течению, километрах в двенадцати, стоял Сяин — стойбище, которому перевалило бы за сотню лет. Многие дома в Красном Яре старше самого села — их разбирали ещё в Сяине, сплавляли по реке и собирали заново.
Когда-то по всему Бикину были разбросаны стойбища удэгейцев — маленькие родовые поселения, жившие охотой и рыбалкой. Но Бикин — река с нравом — несколько раз в год поднимается, и вода может прийти за одну ночь.
Именно наводнения заставили людей собраться в одну точку. В 1939 году удэгейцы переселились в Сяин, но и его топило. Тогда старейшины нашли место на левом берегу — тот самый высокий яр красноватого оттенка. В 1957 году здесь начали строить первые дома. Так несколько стойбищ, разбросанных по тайге, стали одним селом.
Первое, что я заметила, когда заезжала в село — деревянные дома с человеческими лицами. На фронтонах застыли странные лики. Это не идолы, не обереги и не древняя удэгейская традиция — история одновременно проще и человечнее. В восьмидесятых годах на строительство школы в Красный Яр приехали студенты со всей страны. Среди них был бригадир плотников — немолодой уже мужик по имени Юра, с густой бородой, за которую ему и дали кличку Борода. Ему понравилось здесь, он остался. Пил, правда, крепко, но руки имел золотые. Посмотрел на ровный строй одинаковых изб, усмехнулся и сказал:
— Что же вы строите всё на одно лицо?
И начал украшать дома резными масками. Детский сад, говорят местные, тоже был с ликами, но давно сгорел. А жилые дома стоят до сих пор. Бороды уже нет на свете, а лица глядят на приезжих, будто спрашивая: кто вы и зачем здесь?
Село вытянуто вдоль реки на два километра и шесть улиц — Набережная, Центральная, Ленинская, Комсомольская, Арсеньева, Новая — и два переулка, разрезающих их поперек.
А ведь ещё недавно эти улицы по вечерам погружались во тьму. До сентября 2019 года Красный Яр жил на дизель-генераторах — шесть изношенных машин, едва тянувших растущую нагрузку. Свет давали по часам, чтобы люди успевали приготовить еду и зарядить телефоны. Морозильники, набитые охотничьими запасами, текли при каждом перебое. Жители годами просили подключить село к большой земле. Наконец "Россети" за полгода протянули через тайгу 80 километров воздушной линии, и Красный Яр вместе с Ясеневым, Соболиным и Олоном получил стабильный свет. Тариф упал с 23 до 6 рублей. Вице-премьер Константин Чуйченко, приехавший на запуск подстанции, сказал тогда:
— Это знаменательный день. Уверен, теперь Красный Яр ждёт большой скачок в развитии.
Человек между миров
И всё-таки село — не улицы и не дома с резными лицами. Село — это люди, которые смотрят на тебя с крылец и готовы рассказывать о себе, о своих семьях, культуре и быте, если почувствуют искренний интерес. Красный Яр раскрывается не через карту, а через голоса, ведь здесь до сих пор все держится на личном — на том, кто с кем в родстве, кто у кого учился, кто кому помог построить дом.
Поэтому говорить о Яре — значит говорить о людях. Не о "населении", не о "КМНС", а о конкретных мужчинах и женщинах, которые каждый день выбирают оставаться здесь. Кто-то работает в больнице, кто-то учит родному языку в школе, а кто-то поддерживает связь с духами. Первый голос, который мы услышали, принадлежит человеку, чье присутствие здесь словно обнимает всё вокруг — незримо, но плотно, как туман над Бикином. И это голос потомственного шамана Василия Ивановича Дункая (полное интервью, с которым, к слову выйдет 4 мая на сайте информационного агентства).
Встречи с ним у нас не планировалось, хотя, конечно, очень хотелось. О том, что он сейчас на Яру, я узнала, когда уже собиралась идти в местную библиотеку — поговорить с хранительницей традиций Надеждой Ивановной Дункай. От нее раздался звонок:
— Брат приехал сегодня, можете поговорить с ним.
Василий Иванович вообще-то постоянно в движении — то Хабаровск, то Сочи — но нам повезло, что его возвращение совпало с нашим приездом. Мы встретились в библиотеке имени удэгейского писателя Николая Семеновича Дункая (1930-2004). Навстречу мне шагнул невысокий мужчина в простой одежде — ни бубнов, ни амулетов, ничего, что выдавало бы шамана. Только глаза — живые, цепкие, с откровенной хитринкой. Сразу стало понятно, что интервью легким не будет, но и скучным — точно нет.
— Василий Иванович, очень рада знакомству. Я из Владивостока, PrimaMedia.
— Ну да, где-то слышал.
Он родился не в самом Красном Яре, а напротив — в селе Олон, 28 февраля 1950 года. Небольшая двухэтажная больничка, которую давно смыло временем. В одной половине жила фельдшер, во второй принимали роды — та, родильная, почти не отапливалась. Младенца, замотанного в пуховый платок, отогревали над плитой в жилой половине. Дом родителей стоял неблизко — пока за ним сходили, пока прицепили, он уже родился и успел закоченеть.
— Я всю жизнь мёрзну, — говорит он. — В речку залезу купаться — другие не мерзнут, а я мерзну. Думаю, почему? А потому что тогда чуть не замерз.
До 44 лет он был просто охотником, одним из ведущих в совхозе. Женился, вырастил детей, служил в армии. Если бы ему тогда сказали, что станет шаманом — не поверил бы. Но всё сложилось иначе.
Шаманами не становятся по желанию. Удэгейская традиция знает феномен, который называют "шаманской болезнью": тяжёлое состояние — головные боли, кошмары, видения, жизнь на грани. Сопротивляться, по словам Дункая, бесполезно — духи уже пометили человека. Единственный способ исцелиться — принять дар и пройти посвящение.
— Это очень тяжёлое состояние, — продолжает он. — И физические страдания, и душевные. Когда у тебя всё хорошо, ты не задумываешься. А когда начинаешь сильно болеть — начинаешь переживать: почему это со мной? Очень тяжёлый период. На грани. Но Бог дал возможность выжить и стать тем, кем я есть.
Однако в XX веке цепочка передачи этого дара почти прервалась. Прадед Дункая был "летающим шаманом" — высший статус в иерархии, мог голыми руками брать горящие угли. Дед, Александр Егорович Пионка, знал тонкости обрядов. Но советская эпоха с её борьбой против "опиума для народа" нанесла мощный удар по шаманским традициям всех коренных народов. Практикующих преследовали, обряды уходили в подполье. Среди бурят еще уцелели тысячи шаманов, способных сохранить преемственность, а у малочисленных народов Приморья счет шел на единицы.
— Было с десяток шаманов, — вспоминает Василий Иванович. — Кого-то запугали, кого-то посадили. Преемственность нарушилась.
Поэтому, когда духи выбрали его самого, учителей рядом не оказалось — пришлось искать за тысячи километров. В 2005 году в Красный Яр приехал бурятский шаман Валентин Хагдаев, представитель рода, в котором девятнадцать поколений шаманов шли друг за другом без разрыва. На берегу Бикина провели обряд инициации — первый открытый шаманский обряд в Приморье почти за столетие.
Василия омывали водой из трех разных источников. В священном месте поставили угощение духам, раскаляли камни с пяти разных вершин. Помогал 84-летний дед Александр Егорович — единственный, кто еще помнил детали. Два дня таинства, все село наблюдало, включая детей. Тогда Василий встал на колени и произнес клятву — "Клянусь помогать своему народу, защищать его, хранить традиции".
— Было сложно? — спрашиваю я.
— Я был готов на всё, лишь бы вырваться из болезни.
Теперь, двадцать лет спустя, он — один из немногих действующих шаманов Приморья. Принимает людей по всей стране: Владивосток, Хабаровск, Сочи. Мусульмане, буддисты, православные — веры разные, но кровь одна.
— С какими просьбами чаще всего приходят? — уточняю я.
— Здоровье, душевные проблемы, духовные. Последний раз в Сочи работал — нас пятеро ездило. Из ста человек только у одной рука болела. Спрашиваю: "Что вам, ребят, не хватает?" Там тепло, светло, везде едой пахнет, море рядом. А у всех душевные проблемы.
У удэгейского шамана всё имеет значение. Бубен — "ункту" — не просто инструмент, ударами в него он призывает духов, а низкое гудение пронизывает пространство, изгоняя злых духов. Кожа бубна хранит в себе силу духа. Колотушка, "ункту-геуни", часто украшалась изображением ящерицы — символа скорости. Шаманский костюм — белый халат с фигурами духов-помощников, шапка с рогами, пояс с колокольчиками и металлическими подвесками — всё это части единого механизма связи с иным миром. Хранили бубен в особом берестяном футляре, "ункту-таклу-ни": иначе дух мог его покинуть, а с ним ушла бы и сила.
На мой вопрос про силу бубна Василий Иванович лишь покачал головой и объяснил, что бубен — не главное, и он даже не возит его с собой. Главное — духи-помощники, которых шаман призывает. Звук бубна, по его словам, "пронизывает всё", но суть — в связи, в генетической памяти предков.
— Я больше нахожусь там, где во мне нуждаются. А здесь, в Красном Яре, моя работа — чистить село от бесов.
— От бесов? — переспрашиваю я.
— Да, они существуют. Христианство официально признает наличие дьявола. Значит, бесы есть — дьявол один не может, ему помощники нужны.
Я вспоминаю то, что читала раньше. В удэгейских верованиях есть Амба — могущественный злой дух, способный вселиться даже в тигра. И есть Куты мафа — сам тигр, священный дух тайги, покровитель и защитник. Спрашиваю Василия Ивановича, как не спутать эти два образа — постороннему они кажутся почти одним и тем же.
— Тигр — священное животное у всех народов Приамурья, — объясняет Дункай. — Посредник между людьми и богами. Мы на него никогда не охотились. Медведя добывали, уважительно относились, но он — еда. А священный — только тигр.
Вообще удэгейский пантеон — это не боги в привычном смысле, а скорее духи-хозяева. Эндури — верховный дух неба. Онку — хозяин лесов и гор, именно ему молились охотники на промысле. Сангия Мама — покровительница охоты. Пудзя — дух огня, даритель тепла и жизни. Ганихи — хозяин рек и морей. Каждый из них требует уважения и подношения. Дункай не перечисляет их специально — они растворены в его речи, в самом его отношении к тайге, к реке, к зверю.
Позже, когда разговор коснется тайги и охоты, Дункай достает из своего лексикона слово, которое всё расставляет по местам. "Сандо". По-удэгейски — грех, табу, то, чего нельзя. Нельзя брать лишнего. Нельзя убивать самку соболя — она выведет потомство. Нельзя пинать добычу. Даже дерево, срубленное для изгороди, ставили мёртвым — вниз тем концом, что рос вверх, потому что всё вокруг живое.
Когда в 2015 году создавался национальный парк "Бикин", Василий Иванович был одним из тех, кто активнее всего добивался его появления. Лес тогда вырубали по всему Приморью, и нетронутой оставалась только бикинская тайга — кедры, которым больше ста лет.
— Я очень желал, чтобы узаконили. И самое главное — в поручении президента значилась фраза: "Учитывая интересы коренных малочисленных народов". Слава богу, эта приписка была, и сейчас мы не ущемлены. Так же живем, охотимся.
На прощание Василий Иванович произносит негромко:
— Живите с миром. С миром в душе и с моралью. Мораль — это милосердие, доброта и справедливость. Главное — не забывайте истоки. В истоках главная сила.
Выхожу на крыльцо. Над Бикином висит вечерний туман. После интервью чувствую себя странно.
Василий Иванович Дункай. Фото: ИА PrimaMedia
"Багдифи, или как замолкает тайга"
Если бубен шамана звучит громко, призывая духов предков, то другая невидимая материя здесь почти беззвучна и находится на грани исчезновения — это язык. Удэгейская речь уходит, затихая, как стихает эхо в тайге. В атласе ЮНЕСКО помечен строчкой "на грани исчезновения". По официальным данным, носителей осталось не больше сотни. Неофициально же называют цифру меньше десяти, и с каждым годом она сокращается.
Говорят, в школе Красного Яра есть учительница, которая знает язык и учит ему детей. Туда мы и держим путь.
— Багдифи! — звонко выкрикивает юная Камила, ученица третьего класса.
Камиле десять. "Багдифи" — первое, чему здесь учат на уроках удэгейского, означает "здравствуйте". Язык она учит с первого класса.
— Нравится тебе этот язык? — интересуюсь я.
— Да, — отвечает без заминки и, чуть подумав, добавляет: — Естественно.
Камила метиска — мама русская, папа нанаец. Друзей, по её признанию, много — "весь класс". Село своё любит, говорит — "красивое, большое". Хочет стать дизайнером. Может, уедет в город, но обязательно будет приезжать, хотя бы раз в месяц. На вопрос, говорит ли на удэгейском с домашними, пожимает плечами. Дома звучит русская речь. Удэгейский — только в школе, на уроке.
И становится ясно, что удэгейский язык умирает потому, что на нем перестали говорить в семье.
Наша юная собеседница Камила. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
Удэгейский — язык с долгой историей. Первые записи на нём были сделаны ещё в 1859 году натуралистом Р. Мааком, который записал кириллицей несколько местных названий животных. Позже, в 1880–1890-х годах, первые словники составили исследователи И. П. Надаров и С. Н. Браиловский — тоже кириллицей. В 1931 году письменность перевели на латинскую основу, но уже через шесть лет это решение отменили, и язык остался без официального алфавита до конца 1980-х. Только тогда началось возрождение — уже на кириллице. Но единой литературной нормы нет до сих пор, в Хабаровском крае используют один вариант письменности, в Приморье — другой, бикинский. Это, кстати, одна из причин сложности обучения — учебники есть, а какой диалект брать за основу — непонятно.
Диалектов у удэгейского исторически было много — выделяют до восьми. Сегодня живы по сути два, хорско-анюйский на севере и бикинско-иманский на юге. Разница между ними касается фонетики и лексики, где-то слова звучат немного по-разному. Несколько веков назад в верховьях рек, впадающих в Амур и Уссури, люди общались на семи диалектах и без труда понимали друг друга.
— Сложность ещё и в том, что долгое время язык просто записывали на слух, — объясняет генеральный директор Центра "Амурский тигр" Сергей Арамилев. — Нанайцы, удэгейцы, ульчи, орочи, гольды — исследователи слышали одно и то же слово по-разному, и единого произношения не существовало.
Сегодня в школе удэгейский преподают со второго по седьмой класс как "родную речь". В следующем году добавится восьмой, ещё через год — девятый. Ведет уроки Александра Уза — хранительница языка, на котором почти никто вокруг не говорит.
— Мне всегда было стыдно, что я не знаю родного языка, — признается она. — Поэтому, когда в Хабаровске организовали курсы переподготовки, я пошла с радостью.
Александра училась у последних носителей — старейшин и лингвиста Елены Перехвальской, ведущего в России специалиста по удэгейскому. Теперь сама преподаёт уже около шести лет. Не всегда, говорит, получается вести уроки играючи — иногда дети делятся на команды и наперегонки составляют предложения, иногда учат песни и стихи в театральном кружке. Но тяга есть — и это главное.
— Даже те, кто постарше, у кого нет урока, подходят и спрашивают: "Почему у нас нет удэгейского?" — рассказывает Александра.
Но между уроком и жизнью — пропасть. Язык, на котором не говорят дома, не живёт. Отдельные слова ещё можно услышать: кусигэ — нож, аньчи — нет, багдифи — здравствуйте, ая битуй за — до свидания. Кто-то помнит, как бабушка просила подать кусигэ. Но почти никто уже не скажет ребёнку лонко про кастрюлю или томка про стульчик. Бытовая речь угасла почти целиком.
Александра Уза. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
К тому же школа в Красном Яре небольшая — семьдесят детей, классы малокомплектные, в каждом по пять-десять человек. Уроки — с первого по девятый. Десятого и одиннадцатого практически нет — те, кто хочет получить полное среднее, уезжают в Лучегорск или поступают в колледжи. Молодёжь покидает Яр.
Александра говорит, что уже в этом году несколько её учеников после девятого уедут. Им предстоит строить жизнь там, где удэгейский не нужен — ни в магазине, ни в общежитии, ни на экзамене. Выходит горькая вещь — язык преподается, дети учат, но у них почти нет шанса вырасти и заговорить на нём дома, с собственными семьями.
До недавнего времени здесь можно было поговорить с Александром Александровичем Канчугой — учителем, писателем, переводчиком "Маленького принца" на удэгейский. Он работал с японскими учёными, которые приезжали в Красный Яр искать общие языковые корни. Но в 2021 году Канчуга умер от последствий ковида, и с ним ушёл колоссальный пласт знаний.
Алексей Кудрявцев, директор национального парка "Бикин", вспоминает, как приезжавшие японцы спрашивали у местных:
— Вы же удэгейцы, вы знаете язык? А как вот это будет по-удэгейски?
Семьи, принимавшие гостей, быстро заметили, что туристам интереснее останавливаться там, где говорят на родном языке, где танцуют, где поют. Это подтолкнуло взрослых — впервые за долгое время — прийти на языковые курсы.
— Мне кажется, язык будет жить, — говорит Александра Уза. — Сейчас все усилия прилагаются к этому.
Три семьи — три портрета
Духи, табу, язык на грани исчезновения — всё это важные, почти неосязаемые материи. Но Красный Яр держится не только на них. Он держится на людях, которые каждое утро топят печи, ведут детей в школу, заготавливают на зиму папоротник и выходят на сцену. Семьи здесь — способ выживания, сохранения и передачи всего, что ещё можно передать. Здесь до сих пор помнят, как подбить лыжи камусом, как засолить папоротник, как станцевать танец уточек и почему нельзя убивать самку соболя. И здесь еще есть, ради кого все это помнить.
Эта часть — о трех семьях, которые согласились рассказать о себе не в парадном статусе "коренного народа", а просто показать свой дом, свою еду, своих детей. Три портрета, которые вместе складываются в портрет Яра — живого, упрямого, не желающего исчезать.
"Кэссихи" значит "счастливый"
ОльгаКялунзига вернулась в Красный Яр не от безысходности. Она родилась здесь, но в десять лет уехала с родителями в Спасск-Дальний, дальше был Владивосток, педагогический колледж, а потом она все-таки приехала обратно — к маме. Думала, ненадолго, а осталась навсегда.
— Просто приехала, предложили работу, я поняла, что здесь лучше. Потом вышла замуж. Муж у меня удэгеец, охотник и рыбак. Он отсюда точно никуда не уедет.
Сегодня она мать троих детей — старшему сыну исполнилось 19 лет, среднему — 13, а дочери — всего 10. За время своей жизни в Красном Яре Ольга прошла путь от воспитателя детского сада до души села — художественного руководителя этнического ансамбля "Кэссихи", что переводится с удэгейского как "счастливый".
Коллектив появился, когда нацпарк только создавался. Идейным вдохновителем стал директор Алексей Кудрявцев — он предложил Ольге попробовать. Хореографического образования у неё не было, она честно отнекивалась, а потом всё-таки согласилась и не прогадала — коллективу пошел уже десятый год. Через ансамбль прошли два состава детей, а сейчас там занимаются две группы — малыши 7-10 лет и ребята постарше — 11-15 лет.
— Удэгейские танцы либо бытовые, когда мы показываем быт, либо подражания животным, — объясняет Ольга. — У меня есть танец изюбрей, есть для малышей танец уточек, он называется "Гая". Есть танец собирательницы — девочки перепрыгивают с кочки на кочку, показывают, как голубику на болотах собирают.
Все это — то, что танцевали предки. Ольга училась у Галины Александровны, одной из старейшин, знавшей тонкости удэгейского танца, та — у Зинаиды Александровны, которая и начинала ставить эти движения много лет назад. Цепочка передачи жива до сих пор. Костюмы традиционные, с узорами, вышитыми местными мастерицами из природных материалов — только те цвета, что встречаются в тайге.
Танцуют под бубен, иногда под фонограмму — так ярче для концертов. Но настоящий, аутентичный танец требует только живого звука. Дети учат движения, хотя, по словам Ольги, дело не в одной технике. Через танец они запоминают, как двигались их прабабушки, как те держали спину, как поворачивали голову — а значит, познают свою идентичность.
Семья Ольги держится на простых вещах. Муж-удэгеец — охотник и рыбак, берет среднего сына на промысел, учит ставить сети, читать следы, понимать тайгу. Парень втянулся, ездит с отцом с удовольствием. Дочь пока иначе — рвётся в город, видит яркую картинку. Но Ольга говорит, что это нормально, вырастут — поймут.
А потом, когда разговор заходит о будущем, добавляет уже про самое главное:
— Я бы хотела, конечно, чтобы мои дети вернулись в Красный Яр. Кто-то же должен здесь жить. Если все уедут — село умрет. Здесь жизнь течет по-другому. Когда из города родственники приезжают, они говорят, что тут всё размеренно, другая атмосфера. Иногда зашиваемся на работе, но все равно — вечером можно пойти рыбу половить. На выходных поехать в верховья Бикина, побыть в тишине, без света, без связи.
Кабан, рыба и ребенок на буране
Еще две семьи мы встретили на финале конкурса "Наша семья", приуроченного к новому государственному Дню коренных малочисленных народов России. Каждая семья принесла с собой три вещи — герб, фирменное блюдо и семейную реликвию.
Валентина и Евгений Кабановы вместе пятнадцать лет. Оба родились в Красном Яре, здесь же выросли, здесь растят троих детей — Руслана, Киру и Миру. Валентина — зубной врач, Евгений — государственный инспектор национального парка "Бикин", охотник и рыбак. Кабановы из тех семей, на которых держится Яр.
— Мы оба родились и выросли в этой деревне. Здесь мы растим своих детей, — говорит Валентина.
На гербе у них кабан — мощное животное, такое же сильное и дружное, как сама семья, объясняет Валентина. Ещё на нем изображена сушеная рыба — то, чем они во многом живут. И ребенок на буране — старший сын обожает зимние выезды.
Река Бикин для них — не просто пейзаж. Это место силы.
— Мы её очень любим, бережём, стараемся сохранять, не засорять, не губить лес, не брать лишнего. А тигр для нас — священное животное. Если относиться к нему с уважением — он не причинит зла, — делится она.
"Кровь прекрасная течёт"
Еще одна семья, с которой нас свела эта поездка — Калугины. Антонина — старший государственный инспектор нацпарка "Бикин", Андрей — командир пожарной части. Вместе они растят сына Арсения и дочку Ксению. Семейный стаж — двадцать лет. В современном мире непросто сохранять обычаи предков, но здесь, наедине с тайгой, семья чтит традиции и передаёт их дальше.
— Мы с дочкой храним домашний очаг и уют нашего дома, — улыбается Антонина.
— Я люблю помогать маме готовить кушать, — добавляет маленькая Ксюша.
Национальные танцы — их общая страсть. Старший, Арсений, занимается в ансамбле, выступает на праздниках открытия и закрытия охотничьего сезона "Вакчайни", а ещё читает стихи — на русском и на удэгейском.
Прочитала стих и Антонина — сначала по-удэгейски, а потом по-русски:
— Я — удэге, сын гордого народа,
В чьих жилах кровь прекрасная течет.
И благородство — мудрый дар природы —
В моем народе до сих пор живёт.
Главная семейная реликвия — охотничьи лыжи. Антонина объясняет, что папа в семье добытчик и очень любит охоту. Лыжи обтянуты камусом — шкурой с голени изюбря, которая не даёт скользить назад при подъёме на сопку и позволяет идти бесшумно. Эту реликвию, говорит она, каждый отец готовит своему ребёнку. Их лыжам уже двадцать два года — и они ещё послужат.
Хозяйки
Красный Яр снаружи выглядит как мужской мир. Охотники уходят в лес на весь сезон, инспектора патрулируют территорию, командир пожарной части пропадает на сменах, шаман бьёт в бубен и чистит село от бесов. Но стоит поговорить с женщинами — и картина переворачивается. Настоящая власть здесь, по общему признанию наших героев, женская.
Галина Петрова, начальник Красноярского территориального отдела, например, объясняет, что раньше все было ещё жестче. Мужчина-охотник уходил в тайгу в октябре и возвращался только в марте. Никакой связи, никаких "дорогая, я сегодня задержусь". Ушёл — и всё. Женщина оставалась одна. С детьми, с очагом, с дровами на лютую зиму. Добытого зверя — изюбря, лося — она выволакивала из леса сама, впрягаясь в нарты вместе с собаками. Это не преувеличение: у удэгейцев и нанайцев женщина традиционно выполняла тяжелую физическую работу, совмещая роли хозяйки очага и основной тягловой силы рода.
Сейчас, по словам Галины, суть не изменилась. Мужчины по-прежнему проводят в тайге почти всё время. Охота, охрана территории, туристический сезон — их дом там, у реки, на перевалах, а женщины работают здесь. Причём не просто ждут у окна, а именно работают — в больнице, в школе, в администрации, в детском саду. Почти все с образованием. И всё так же тащат на себе быт, детей, огород, заготовки на зиму. С той лишь разницей, что теперь они ещё и получают зарплату, и голосуют на собраниях, и принимают решения.
— Я всегда шучу, что у нас матриархат, — говорит Галина, — но если посмотреть правде в глаза, то это даже не шутка. Когда мы собираем старейшин и молодёжь, чтобы поговорить о традициях, говорят в основном женщины. Мужчины молчат. Они привыкли по полгода быть одни в тайге, разговаривать со зверем и с духами, а с людьми — разучились.
Это, по словам Петровой, создает странную, но устойчивую конструкцию. Мужчины — добытчики и защитники, но реальная власть над повседневностью, над детьми, над памятью рода — у женщин.
Природа Красного Яра. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
Любовь Владимировна Пассар — живое воплощение этого правила. Врач общей практики, заведующая участковой больницей и действующий шаман в одном лице. Она родилась в Красном Яре 68 лет назад, в семье первооснователей села — её дедушка и бабушка строили здесь первые дома. Потом были Хабаровск, медицинский институт, работа в ассоциации коренных народов — целая жизнь вдали от малой родины. Казалось, человек давно пустил корни в городе и возвращаться не собирается.
Но когда в Красном Яре построили новую больницу, а директор нацпарка "Бикин" Алексей Кудрявцев позвал её возглавить работу, Любовь Владимировна приехала, посмотрела — и осталась. И вот уже девятый год живет в селе, прямо за стенкой от больничных палат, готовая хоть ночью выйти к пациенту.
— Больница построена очень уютная, а через стенку — дом для врача со всеми удобствами. Так что я собрала себя и вот здесь живу, — говорит она без малейшего сожаления о городе.
Любовь Владимировна Пассар. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
А потом случилось то, чего никто не планировал. Местный шаман, Василий Иванович Дункай, стал все чаще уезжать из Красного Яра. А связь, объясняет Любовь Владимировна, должна оставаться непрерывной — кто-то обязан стоять между живущими на земле и "той высокой ноосферой". И тогда она, врач с дипломом, взяла в руки бубен.
Шаманский наряд ей сшили ещё 30 лет назад. Сшила старейшина удэгейского народа — будто предвидела, что этот день настанет.
— То, что было суждено, то и случилось, — говорит Любовь Пассар. — Шаманами не становятся по желанию, шаманов не учат в школах. Их выбирают духи, и если духи выбрали, отказываться бесполезно.
Во время нашей поездки нам удалось увидеть самый настоящий обряд — шаман даже благословила нас на творческую работу. Ее обряд — это поклонение силам неба, воды, воздуха и тайги.
— Коренные народы — дети природы, — делится она. — Мы жили и живём в согласии с её законами. Через такие поклонения люди входят в ту сферу, где о каждом есть информация, и получают обратную связь.
Больше пятнадцати лет село жило без своего врача. Заболел — садись в машину и трясись 131 километр до Лучегорска, по той самой грунтовке, где после сильных дождей дорога просто перестает существовать. Женщины рожали, старики болели, дети температурили — и все это в мире, где скорая помощь измеряется не минутами, а часами, а порой и вовсе упирается в непролазную грязь.
Василиса Николаевна Геонка работает в больнице Красного Яра тридцать лет. Она палатная медсестра, удэгейка. За три десятилетия через ее руки прошло всё село. Она помнит ещё старую больницу — та стояла на месте нынешней сельской администрации, топилась дровами и держалась на женском упрямстве. Помнит первого врача, Ольгу Михайловну, и как все было устроено до того, как в Красный Яр пришли большие перемены.
— Раньше санитарочки сами воду таскали, грели, полы мыли. Постирать — воду таскали. А сейчас — пожалуйста, хоть застирайся, хоть замойся, — говорит она.
Новую больницу построили в 2018 году — это был первый крупный социальный объект, возведённый после создания национального парка "Бикин". Старое здание к тому моменту обветшало так, что проще было начать с нуля, чем латать дыры. Последние полтора десятилетия перед этим Яр жил вообще без врача — люди ездили за сотню километров в Лучегорск даже за больничным листом, и каждая такая поездка превращалась в испытание. Теперь здесь есть всё — свет, вода, централизованное отопление.
Сегодня в штате — десять человек. Медсестры, врач, две санитарочки, водитель. Эта маленькая команда держит на себе три села — Красный Яр, Олон и Ясеневый. В Верхний Перевал врач выезжает на приём, потому что своего доктора там тоже нет. В самой больнице развёрнут круглосуточный стационар на пять коек. Пять — не много, но для здешних расстояний ровно столько, сколько нужно.
— Особенно весной и осенью люди любят прокапаться, анализы сдать. Лежат, капаются, отдыхают душой и телом. Осенью губернатор приезжал, а у нас полная палата больных, — смеётся Василиса Николаевна.
Больница села Красный Яр. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
У больницы есть свой санитарный транспорт — одна машина на Красный Яр, ещё одна на Ясеневый. Если случается что-то экстренное, здесь оказывают первую помощь и немедленно вывозят в район. Акушерка имеется по совместительству, но всех беременных наблюдают в Лучегорске, туда же отправляют анализы. В обычный день врач принимает от двенадцати до пятнадцати пациентов.
— Врач приём ведёт, мы берём анализы, ЭКГ снимаем, отвозим в район, — перечисляет Василиса Николаевна. — Так что все необходимое на месте.
Заходим в кабинет стоматолога. Здесь чуть тише, чем в общей палате, но именно отсюда тянется одна из самых острых проблем. Зубной врач Валентина Кабанова (которую мы уже знаем) недавно написала заявление на увольнение. Не хватает самого необходимого — ни обезболить, ни запломбировать. Алексей Кудрявцев, узнав об этом, только развёл руками: часть оборудования вывезли из кабинета три месяца назад.
Врач больницы — Любовь Владимировна Пассар, с которой мы тоже уже знакомы. Она живет тут же, за стенкой, и эта стена — единственное, что отделяет её от пациентов в любое время суток. Такой же подход закладывали и в другие новые объекты: в административном здании — квартира для участкового, в детском саду — всё, чтобы воспитатель мог оставаться на месте.
Архитектор
Мы объехали почти все объекты, о которых шла речь в предыдущих частях: больницу, детский сад, библиотеку, Дом ремёсел, административное здание. Мы слышали, как дети хором произносят "багдифи" в школе, но за каждым этим местом, за каждым этим голосом стоит человек, который почти не появлялся в кадре — но без которого ничего бы не было.
Алексей Кудрявцев — директор национального парка "Бикин". Он работает здесь десять лет. За это время, говорит он, не приняли ни одного закона, который бы облегчил ему жизнь. С каждым годом — сложнее.
— Вот смотрите, — говорит он, — ещё год назад по всей России насчитывались тысячи мест размещения для посетителей нацпарков. Но как только внедрили новые санитарные стандарты, сейчас, наверное, и двухсот законных точек по всей стране не наберется. Остались единицы — наш парк, Сочинский, "Красноярские Столбы", "Лосиный Остров" — и всё. Мы называем свои объекты "туристический приют", потому что стандарта для туристического приюта пока не придумали. А стандарты для гостевых домов уже есть — и они практически невыполнимы в тайге.
Алексей также подробнее рассказал о том, что было построено за много. Больница, детский сад "Тигрёнок", пекарня, почта, библиотека, Дом ремёсел, административное здание с МФЦ и опорным пунктом полиции. С 2015 года общий бюджет проектов, которые курирует Центр "Амурский тигр", составил порядка 350 миллионов рублей. Парк стал градообразующим предприятием: 74 сотрудника, большинство — местные. Многие завели трудовую книжку впервые в 50 или 60 лет.
— Мы готовы принять на работу любого человека, кто захочет здесь трудиться, — говорит он.
Схема везде одна: Центр "Амурский тигр" строит объект, передаёт его нацпарку, парк заключает договор с профильной структурой. Больница — с краевым Минздравом, детский сад — с управлением образования, почта — с Почтой России. Парк отдает помещение и всё, что внутри, бесплатно, сам платит за содержание из внебюджетных доходов. Другие платят только за коммуналку.
— А почему не передаете в муниципальную собственность? — спрашиваю я.
— Почему не отдаём? — переспрашивает Кудрявцев. — Расскажу на практике. Первым объектом была больница. Мы её построили, передали Минздраву, тот — районной ЦРБ. А дальше — если что-то сломалось или потекло — ремонтировать некому. Можно руками подделать без денег — и этого не делают. Ждут, пока понадобится капитальный ремонт с миллионами, сметами и конкурсами. Мы решили, что больше никому ничего не отдадим.
Самый яркий пример этой борьбы — детский сад. Красивое деревянное здание из клеёного бруса: три группы, тарелочки с тигрятами, прачечная, медицинский кабинет. Но по СанПиНу деревянные дошкольные учреждения не предусмотрены. Зарегистрировать его как детский сад невозможно. Пришлось оформлять как "один из объектов учреждения, пригодный для дошкольного образования". Формулировка — чистая формальность, но она спасает: договор с управлением образования есть, воспитатели работают.
Беда в другом. Здание рассчитано на три группы, а открыта одна. Мест на восемнадцать человек нет, очередь не движется. Глава округа несколько лет назад начал в одностороннем порядке расторгать договоры с парком. Сначала отказался от здания администрации, потом от библиотеки. Когда дело дошло до детского сада, пришлось подключать краевую власть. Штат урезали больше чем вдвое: два воспитателя, нянечка, повар на полставки.
— Управление образования по итогам 2025 года вернуло в бюджет 17 миллионов рублей, — говорит Кудрявцев. — Администрация округа — почти 160 миллионов. Может, когда-нибудь что-то изменится. Но пока мы здесь, будем делать своё дело.
Дорога обратно
Мы уезжаем в два часа дня, на третий день нашего пребывания в Красном Яре. Дорога все так же выскальзывает из-под колес, как и два дня назад. Мосты все так же дрожат. Провожают нас те самые дома с высеченными лицами, но теперь я смотрю на них иначе — уже зная, кто их строил и почему. Зная, что за каждым домом, за каждой маской на фронтоне стоят живые люди.
Через четыре часа появится связь. Телефон оживет и зажужжит от уведомлений. Все вернется на круги своя. И только в голове появляются вопросы:
Что останется от этих истоков, когда уйдёт последний шаман? Когда замолчит последний носитель языка? Когда дети, танцующие уточек, вырастут и уедут в города? Останется ли Красный Яр точкой на карте — или он станет тем, чем был всегда — местом, где человек говорит с природой на одном языке?
