В год 40-летия Свердловского рок-клуба музыкальные театры один за другим обращаются к истокам советского рока. Фальстарт дал Новоуральский театр музыки, драмы и комедии, где в ноябре 2025 состоялась премьера мюзикла «Скованные одной цепью» по песням целой плеяды рок-клубовцев. Затем в начале апреля 2026 Свердловский театр музыкальной комедии выпустил мюзикл «Время не ждет» по песням группы «Чайф». А 11 и 12 апреля 2026 в Иркутском музыкальном театре прошла премьера мюзикла «Я. Хочу. Быть с тобой» по песням «Наутилус Помпилиус».
За красным восходом – розовый закат
В начале восьмидесятых группа «Наутилус Помпилиус», возглавляемая Вячеславом Бутусовым, существовала в маргинальном статусе; к моменту распада Советского союза стала культовой; к концу девяностых распалась сама. Сегодня «Нау» – классика отечественного рока. Новейшие поколения в основном не знают репертуара «Наутилуса», но миллениалам и их предшественникам эти песни, стихи к которым по большей части написал поэт Илья Кормильцев, врезались в сердца своей суровой, безжалостно-обреченной романтикой. «Поколению, выросшему на музыке “Наутилус Помпилиус”, посвящается…» – гласит финальная видеопроекция спектакля.
Анастасия Гриненко, режиссер-постановщик и автор либретто «Я. Хочу. Быть с тобой», наложила песни «Нау» на другой жестокий советский хартбрейк – повесть Галины Щербаковой «Вам и не снилось» (1979), по которой в 1981 году был снят известный фильм с музыкой Алексея Рыбникова. В фильме отцензурировано очень многое из того, чем потрясает повесть – невероятно откровенная для времен застоя, с парадоксально нешаблонными, сложными, умными героями. Анастасия Гриненко вернула истории «советских Ромео и Джульетты» ее трагический финал, который Щербаковой не позволили опубликовать. Финал не такой, как у Шекспира, где гибнут оба влюбленных, а как в основанном на том же первоисточнике мюзикле Леонарда Бернстайна «Вестсайдская история», где умирает только один.
Она читала мир как роман
Действие спектакля, как и действие повести, происходит в советской общеобразовательной школе. Однако таймлайн сдвинут относительно первоисточника: на дворе конец 80-х, и сквозь наросшую за годы застоя корку инертности пробиваются, как цветы сквозь асфальт, живые чувства и живые звуки. В предвыпускной девятый класс, которым руководит учительница литературы Татьяна Николаевна (молодая для педагога в свои ориентировочные 30, но по меркам социума – старая дева), приходит новенькая по имени Юля. В нее стремительно и взаимно влюбляется хороший мальчик Роман.
И всё бы хорошо, но у детей есть родители, и отец Романа Константин со школы безответно и беззастенчиво влюблен в мать Юли Людмилу. Это обременительно для Людмилы, которая счастлива во втором браке с молодым красавцем Владимиром, и унизительно для жены Константина Веры. Узнав о романе детей, обе стороны приходят в возмущение, но пока Людмила просто ради самоуспокоения обесценивает чувства дочери, Вера идет на решительные меры: сперва переводит сына в другую школу под благовидным предлогом качественной подготовки к институту, затем и вовсе заставляет уехать из Москвы в Ленинград – под еще более благовидным предлогом ухода за больной бабушкой. Вот только бабушка, матриарх семейства, разыграла болезнь ради того, чтобы разлучить внука с Юлей: не научившихся любить взрослых до жути пугает градус преданности, которую испытывают друг к другу дети.
Параллельно развивается линия Татьяны. Из благородных побуждений она пытается акцентировать свое преподавание на теме любви, но врач не исцелен сам: авторитарная мать сперва мешала ей строить отношения, затем опомнилась, но было поздно, и теперь Татьяна кое-как тащит роман с не подходящим ей школьным физруком Михаилом (у Щербаковой это был врач, не имеющий отношения к школе, но Гриненко стягивает драматургию плотнее), попутно выясняя отношения с призраком матери. Михаил в итоге уходит к более простой и менее гордой школьной медсестре Элле.
Глядя, как чахнет в разлуке Юля, и слушая записанное на пластинку признание Романа, мать и отчим не выдерживают и везут дочь в Ленинград. А Роман как раз выясняет, что у бабушки проблемы не со здоровьем, а с совестью, и что от него скрывали письма Юли. А тут и Юля под его балконом – инверсия сцены их самого интимного свидания. Но на выходе из квартиры – вооруженная клюкой бабка-берсерк, готовая насмерть драться, лишь бы настоять на своем. Что ж, получите смерть. Роман прыгает к Юле с балкона. Сценический текст не оставляет сомнений в том, что Юля обнимает мертвое тело.
Прочти то, что высекла холодная вода
О чем спектакль Анастасии Гриненко? Это формулирует еще в начале одна из героинь-школьниц, когда комментирует поход всем классом на «Вестсайдскую историю» (не мюзикл, упаси Ленин, а драму): о том, что чистая любовь в наше время не выживает. И еще о том, почему она не выживает – потому что взрослые из-за своих комплексов калечат детей, подстригают их души, потому что так правильно, ломают неокрепшие крылья об колено. При том что сами тоскуют, сами страдают, глядя на гибель чужой чистой любви – пятисотлетняя популярность Шекспира тому свидетельством.
Спектакль хочется смаковать покадрово. Художники проекта – Андрей Меренков (сценография), художник по костюмам Юлия Бабаева (костюмы), Василий Ковалев (свет) и Илья Смилга (видео) – воплотили идеи Анастасии Гриненко с потрясающей продуманностью, даром что многое в эстетике спектакля построено на контрасте нарочитой визуальной грубости и возникающей вопреки ей трансцендентной нежности. Хореограф Дмитрий Якубович сыплет конгениальными находками. Один за другим постановочные ходы, исходящие непосредственно из первоисточника и пропущенные через песни «Наутилуса», которых в момент написания повести еще не существовало, резонируют во всю доступную музыкальному театру силу.
На авансцене стоит фонарный столб – ему в шутку поклоняются школьники в ботаническом саду, во время которого между Юлей и Романом вспыхивает чувство. И фонарь на столбе – двойной: верхний плафон как бы обнимает нижний сзади и светится его отраженным светом. Да, это фонарь из повести, но в ней он не описан – а здесь становится маяком.
Здесь первые на последних похожи
Всё еще никакой любви: дети в своей экспозиции вторят взрослым, подтверждают: мы гороховые зерна, зерна отольются в пули, пули отольются в гири. Да, на фартуках девочек цветные разводы, словно они пришли с праздника Холи, но четкая синхронная хореография декларирует: бунта не будет. Пока. Зато мы можем рассмотреть учителей, и бросается в глаза, что все их костюмы – в крупную тетрадную клетку. У предметников на ней подписаны физические, химические, математические формулы. Только у Эллы и Татьяны, чья показанная в кадре жизнь не ограничивается школой, принт в линейку, и по костюму Татьяны сверху вниз проходит цитата из письма (или арии?) другой Татьяны: «Я к вам пишу – чего же боле?»
О, будет боле, и будет боль, но будет и восхищение от того, например, что клетка так или иначе присутствует почти во всех костюмах: не только нарочито-типографская, но и тонкая костюмная, и пледово-шотландская, и элегантная «гусиная лапка»… Да и опускающийся на авансцену забор из сетки-рабицы – та же клетка. И важно, кто может позволить себе не надевать эту клетку совсем (например, Роман вне школы носит футболку с наутилусом-моллюском), а кто надевает ее явно вынужденно (уродливый, не по размеру кардиган Юли).
И лишь безумец был способен так влюбиться
Главный герой принадлежит не к этому клетчатому миру, а к иным, невозможным. С приятелями на перемене он поет «Человека на луне»: это не о Ниле Армстронге, разумеется, а о том, кто устал быть чужим лицом, – и Роман ни за что не станет лицом своего общества. Здесь аранжировщик мюзикла Александр Пантыкин, экс-коллега Вячеслава Бутусова, приложивший руку и к предыдущим «свердловским» джукбоксам сезона, пожалуй, доходит в своей реинтерпретации до предела эстетической растяжимости: песня «Наутилуса» звучит так, словно ее написали для группы «Секрет» – но меланхоличное звучание «Нау» в любом случае приходится разбавлять во имя драматургии.
Любви хочет учить подростков Татьяна Николаевна, но это что такое для нее самой? Любовь – это только лицо на стене, любовь – это взгляд с экрана. Ален Делон на заднике поднимает фирменную бровь, а Татьяну окружают одинаковые мужчины в масках почти как у Призрака Оперы и клетчатых, разумеется, брюках. Как сумел выросший в Советском союзе паренек Илья Кормильцев сформулировать еще в 1986-м, что «первый опыт борьбы против потных рук приходит всегда слишком рано»? Почему в сорок лет слышать эти строки так же мучительно, как в четырнадцать? Почему мы застряли в комнате с белым потолком без права на надежду?
А подростки еще во что-то верят, хотя и смеются над самим концептом веры, призывая из-под фонарного столба благословение синоптиков. Тонкая сатира под видом абсурдной хиппанской песни (собственно «Синоптики») становится в спектакле гимном нерассуждающей любви. Невесомо порхающий ансамбль в венках из осенних листьев венчает такими же листьями Юлю и Романа, а потом поднимает их на руки – и никакие условности над ними отныне не властны.
Самая колкая правда спектакля заключается в том, что оба героя, любящие, как у Стругацких в «Трудно быть богом», «всем сердцем и без оглядки» и кратно превзошедшие все то, чему стремится научить их Татьяна, то есть буквально воплотившие в себе квинтэссенцию советских идеалов романтики и чистоты помыслов, – эти души не способны выжить в том самом обществе, которое декларативно растит их именно такими. Романа и Юлю губит не локальное непонимание, а глобальное, возведенное в систему лицемерие.
Нас зажали в тиски бриллиантовые дороги
Таксофоны соединяют Веру с ее бестактной доминирующей мамашей в Ленинграде, а Константина с Людмилой соединить не могут – наутилусовская «Никому ни кабельность». Людмила и Владимир представляют самую, пожалуй, полноценную форму самодостаточной любви, но они слишком изолированы в своей идиллии («На берегу безымянной реки»), из-за чего упускают трагедию Юли. Татьяна не отвечает на звонки Михаила – зато трубку охотно берет Элла; песня «Эта музыка будет вечной» виртуозно превращается в продукт двойного назначения, служа и для иллюстрации бесконечной муштры спортивного лагеря для мальчиков, из-за которого Роман и Юля впервые расстаются друг с другом, и для развития сюжета с разрывом отношений их педагогов.
Спектакль вообще стабильно динамичен по драматургии: почти все проигрыши в музыкальных номерах используются как андерскоринг для диалогов, двигающих действие.
Первое большое вокальное соло Юли наступает сравнительно поздно, но это волшебный по эффекту номер «Летучий фрегат», прослоенный первым же вокальным проведением заглавной песни – до того она заявлялась только как лейтмотив при появлениях главных героев. На заполненной дымом сцене ярмарочные огоньки, которыми украшены хлипкие сварные конструкции двухэтажных мобильных фурок-декораций, превращаются в огни Святого Эльма, а над головами влюбленной пары бьет хвостом проекционный кит – летучий корабль в стиле стимпанк.
Праздник общей беды
Кит – образ из песни «Дыхание». Здесь это соло Юли, разлученной с Романом. А «Я хочу быть с тобой» – соло Романа, одновременно диегетическое (он записал для Юли песню на пластинку перед отъездом) и пронзительно живое. В Новоуральске Пантыкин радикально изменил текст этой же песни под нужды своего сюжета, вплоть до того, что в одной из реприз звучит «Я не хочу быть с тобой». В иркутском спектакле интервенции в тексты «Наутилуса» минимальны; более-менее заметны они только в номере «Наша семья», где мать давит на Романа при молчаливом попустительстве отца. Семейство столь же чудовищное, сколь и достоверное: бабка, выбившая из матери даже намек на самоуважение, и мать, которая отыгрывается на ребенке, веруя, что тем самым о нем заботится, манипулируют Романом, апеллируя к лучшим из его качеств – его любви к семье и чувству долга.
Знакомую до изжоги картину советской матриархальной семьи дополняет образ невовлеченного затюканного отца. Но вера Константина в любовь опосредованно становится лицензией на любовь и для главных героев. Он поет «Крылья» – гимн любви столь же несомненной, сколь и обреченной, – а в это время дублеры Романа и Юли танцуют своего рода оммаж «Парку» Анжелена Прельжокажа. Черная ворона осеняет крыльями их свидание. Черный ворон символизирует «Одинокую птицу»-Татьяну (в одноименной песне она все же достигает примирения с памятью о матери). Это, конечно, «Черные птицы» – кошмарные сны из одноименной песни, не вошедшей в спектакль, песни о страхе и горечи родительства.
Вот со своей педагогической целью Татьяна очевидно не справляется. Что ж, дети в итоге сами понимают всё о любви: это безжалостная машина, которая догонит и переедет любого. Каждого. Под песню «Колеса любви» ребята наконец отбрасывают в сторону выверенную хореографию. Одетые в разрисованные джинсовки вместо школьной формы, они прыгают по партам и трясут хайером, парадоксальным образом объединяя обреченность и свободу. Возможно, потому что подчинившийся любви уже не будет рабом ничего другого.
Юля и Роман мечтают, что поженятся и отправятся путешествовать, доедут даже до Америки. Все равно, Северной или Южной. И когда в финале голова Романа замирает на коленях у Юли, Владимир – один из немногих героев, что не носят клетку, – запевает «Гудбай, Америка». Где я (ты, мы, он, она, все прочие гороховые зерна) не буду никогда. Прощай навсегда. И не в запретных плодах дело, право слово.
Вы дарите щедро кипящую ртуть
Спектакль идет в сопровождении оркестра театра под управлением дирижера-постановщика Руслана Бекмаева, занимающего пост главного дирижера ИМТ с декабря 2025, но основу саунда производит игра рок-группы EXTROVERT, которая все время находится на сцене, по центру арьера, и добавляет происходящему атмосферы рок-концерта, которая в данном случае не является остраняющей, а добавляет искренности и откровенности: ведь рок – нерв эпохи, воплощение бескомпромиссности, о которой эпоха мечтала и каким-то чудом даже добилась.
Труппа Иркутского музыкального объективно молода и в «Я. Хочу…» без натяжки перевоплощается в старшеклассников. Исполнительницы Юли Мария Ванчикова (показ 11 апреля) и Анастасия Солоха транслируют один и тот же образ тихой девочки с косичками. В роли Романа Евгений Изибаев продолжает развиваться в амплуа романтических жертвенных персонажей (он исполнял Бориса в музыкальной драме «Летят журавли»), а прошлогодний выпускник ГИТИСа Арсений Витязев при всей актерской отдаче становится заложником недостатков вокальной подготовки своей альма матер.
В исполнении Людмилы Шер Татьяна выглядит более глубокой и чуткой, в то время как Анна Захаренкова создает не слишком свойственный ей, но сразу отделяющий ее героиню от прочих педагогов образ инженю. Александра Гаращук в роли Людмилы без пояснений воплощает скандальный образ из первоисточника – ее героиня имела наглость выйти за мужчину на десять лет моложе, а Людмила Кристины Рагиль не выглядит существенно старше собственной дочери – еще более вопиющая наглость по советским временам.
Одетая в косуху героиня Юлии Пихтиной, оба дня исполнявшей партию матери Татьяны, словно заглянула в «Я. Хочу…» из Тартара более хард-роковой «Антигоны».
Роскошный баритон Гейрата Шабанова, бессменного Михаила, более чем оправдывает влечение утонченной Татьяны к его ограниченному и беспардонному персонажу. Схожим образом замечательный вокал Станислава Грицких, несмотря на небольшой размер партии его героя Владимира, становится стратегическим ресурсом, отложенным для финала.
Мы пробьем все стены в мире
На фестивале «Музыкальное сердце театра», прошедшем в ноябре 2025, Иркутский музыкальный театр завоевал четыре премии: «Летят журавли» – лучший спектакль, лучшая пьеса (драматург Константин Рубинский), лучшая женская роль (Анастасия Солоха за роль Вероники Богдановой); «Антигона» – лучшая аранжировка (Александр Пантыкин). «Антигона» же номинирована на «Золотую маску» этого года (где частных номинаций больше нет) и будет показана в МАМТе 16 мая. На фоне капитальных ремонтов в Красноярском музыкальном театре и Театре-Театре и симптомах спада инициативы в Свердловской музкомедии и Новосибирском музыкальном театре Иркутск уверенно выдвигает себя на роль самого заметного центра больших премьер в регионах.
Кей Бабурина