Виктор Пелевин. Возвращение Синей Бороды / Виктор Пелевин. — Москва: Эксмо, 2026. — 480 с.
Автор этот приучил публику и книжный бизнес к тому, что все последние годы он по осени выпускает по роману в год — и роман этот, как правило, очередной выпуск франшизы про мир корпорации «Transhumanism Inc.»
В этом году многолетний график был нарушен телеграммой-«молнией» от издателей и книготорговцев — мол, сенсация века, Пелевин выпускает том вне плана, и он никак не связан с его последними релизами.
По прочтении тома подтверждаем — да, в том, что касается событий и персонажей, и вправду почти не связан, но в том, что касается художественных особенностей — это тот же самый Пелевин, которого мы знаем, а кто-то и любит.
Книга состоит из трех частей — собственно сочинения «Возвращение Синей Бороды» (чье название вынесено на обложку, а титульного листа у книги в присланном издателями макете обнаружить не удалось), повести «Пирамида Авраама» и поэтической миниатюры «Песня о пингвине».
В «Возвращении Синей Бороды» литератор и историк Константин Параклетович Голгофский, встречавшийся в книге Пелевина «Искусство легких касаний», ведет «писательское расследование»: его дико интересует фигура Жиля де Рэ, персонажа из средневековой Франции, который невероятным образом сочетал в себе образцового воина, достойного дворянина (верный соратник Жанны Д’Арк) и садиста-педофила, умучившего сотни мальчиков и девочек.
Собственно «Возвращение…» представляет собою комментированный пересказ писательского расследования Голгофского, который показывает и доказывает, что оргии французского любителя чудовищных удовольствий самым непосредственным образом связаны с невероятными открытиями и перспективными разработками московского, а затем израильского физика Евгения Эпштейна, которого взяли под крыло сначала ЦРУ и «Моссад», а потом и британские спецслужбы. Евгений этот из рыцаря теоретической и практической физики, обосновавшего и обеспечившего возможность перемещения во времени и пространстве, превращается в международного сутенера Джеффри Эпштейна с его островом, где так полюбили оттопыриваться богатые и знаменитые, и не в последнюю очередь — британские аристократы. Не зря, дескать, исследования Евгения / Джеффри Эпштейна британские шпионы главным образом и финансировали…
В вынужденно кратком пересказе это всё выглядит совсем уж забубенным неполиткорректным трэшем на злобу дня, но текст с его обилием деталей, прописанными персонажами, крепкой композицией, фирменными шуточками, сочетающими в себе глумливый юмор ниже пояса и отсылки к философским и эзотерическим сочинениям, вполне держит читателя и выглядит, может, и не лучшим, но вполне содержательным и ловко сконструированным пелевинским произведением.
К тому же Пелевин здесь, пожалуй, больше прежнего иронизирует над собою. Не то чтобы Константин Голгофский это альтер эго Виктора Олеговича, но он не только придает тому некоторые свои черты — в частности, активную нелюбовь к некоторым дамам-интеллектуалам, чьи шаржированные портреты вполне узнаваемы, но и довольно ехидно пишет, что подобные проявления не красят литератора: мол, ну Константин Параклетович…
«Муся Боцман, владелица телеграм-канала „Гадюка Боцман“, обвинила Голгофского в абьюзе, заметив, что в его романе восемь (!) раз встречается выражение „… жаба гадюку“. Муся остроумно замечает, что Голгофский внешне похож на небритую старую жабу, а значит, имеет в виду себя и ее. Но консента с ее стороны никогда не было.
Наш автор, похоже, дрожит мелкой дрожью. Если делу дадут ход, это будет первый случай правового возмездия за интертекстуальный харассмент (а в романе целых восемь его случаев — Голгофский таки решил посрамить Гераклита).
Мы не знаем, каковы здесь юридические перспективы (судиться по таким вопросам лучше в Лондоне) — но культурная общественность однозначно на стороне Мусечки, чье литературно-половое достоинство было так грубо попрано».
Вторая часть книги — повесть Голгофского «Пирамида Авраама», где рассказчик (а, возможно, и сам Пелевин) в диалоге расхитителя гробницы и ее «обитателя» вполне логически и художественно убедительно деконструирует гуманистическую психологию Абрахама Маслоу с его знаменитой пирамидой потребностей и европейскую философию экзистенциализма.
Концовка — ремейк «Песни о Соколе» Горького, где Пингвин / Голгофский / Пелевин произносит, в частности, следующее:
«Нет в мире смысла, нет в мире сути — есть хитрость речи и подлость духа. Всё остальное — лишь солнца блики на гильотины ноже кровавом. Ни зги не видя, не слыша Неба, как можно звать на погибель малых?
Не мы решаем, где грянет буря, одно мы можем — не делать злого. Мы не изменим устройство мира, но есть дорога к освобожденью. Его природу понять пытаться и устремляться к великой цели, тщету увидев земного тленья — вот мудрость жизни, безумный Сокол».
Если сравнивать «Возвращение Синей Бороды» с предыдущими произведениями Пелевина, то здесь, пожалуй, больше не то чтобы прямого морализаторства, но по сути вполне серьезных, пусть и поданных в фирменной пелевинской игровой манере, размышлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. А когда автор говорит о злодеяниях по отношению к детям, он и вовсе вдумчив и строг, без всякой постмодернистской дурцы — такое вполне мог бы произнести и омбудсмен по делам ребенка.
Когда вышел роман Пелевина «Generation П», стало общим местом писать, что автор этот «всё объясняет». Не всегда, наверное, и не всё. Но читая только что вышедшее сочинение, как-то вдруг особенно ясно понимаешь, как возможны в двадцать первом веке острова Эпштейна и с чего вдруг достойный, а то и вовсе прекрасный человек вдруг превращается в чудовище. Не знаю, насколько убедительны объяснения Пелевина с точки зрения психиатрии и нейронаук, но как художественное исследование — более чем.
Так что те, кто говорит, что у художественной литературы как способа познания кончился срок годности, возможно, неправы.
Ино еще побредем.
Сергей Князев, специально для «Фонтанки.ру»
Чтобы новости культурного Петербурга всегда были под рукой, подписывайтесь на официальный телеграм-канал «Афиша Plus».