О роли православия в военном конфликте на Украине, церковно-политических стратегиях Константинополя, профессиональном призвании историка и сотрудничестве с «патриархом» сибирской фантастической литературы Геннадием Прашкевичем корреспондент «Континента Сибирь» поговорил с ДМИТРИЕМ ВОЛОДИХИНЫМ.
Известный московский историк-источниковед, автор популярных биографических книг в серии «ЖЗЛ» и писатель-фантаст, профессор Московского госуниверситета, доктор исторических наук стал одним из наиболее заметных гостей православного литературно-художественного фестиваля «Славянская буквица», состоявшегося в середине марта на территории Новосибирской области. «Континент Сибирь» не упустил возможности задать эксперту вопросы, иногда не самые удобные.
— Дмитрий, был рад встрече с вами на литературном фестивале «Славянская буквица». Вы впервые в Новосибирске?
— Здравствуйте, Станислав. Это мой второй приезд сюда. Впервые я побывал в Новосибирске как участник «Белого пятна». Так называется другой литературный фестиваль, который проходит здесь регулярно.
— Вы являетесь историком-источниковедом. Как правило, люди этой профессии — поклонники редкостей и древностей, заядлые коллекционеры. Как говорится, ни одной антикварной лавки не пропустят. Вы такой же?
— Конечно. Посетил в Новосибирске один антикварно-букинистический магазин. Вот, смотрите. Это мои покупки. Две монеты, которые войдут в мою коллекцию. Я их и студентам буду показывать в университетском курсе нумизматики.
— Что за монеты?
— Одна из них — русско-польские «десять злотых» 1837 года, а вторая — «двадцать копеек» 1933-го. Последняя монета сделана с браком чекана.
— Этот брак, наверное, является подтверждением подлинности монеты?
— В общем да, но я не думаю, что есть резон подделывать такие монеты, как эти «двадцать копеек». Совсем другое дело — русско-польская монета, подделок которой, и правда, ходило немало. Монета необычная. У нее двойной номинал: одновременно и полтора рубля, и десять злотых.
— Очень интересно. А какие-нибудь письменные источники или старопечатные книги удалось раздобыть?
— Чтобы собирать антикварную книгу, никаких денег не хватит. Были времена, когда я купил несколько старопечатных книг. Две из них — церковные книги «Минея» и «Триодь» — относятся ко временам царя Михаила Федоровича. Тоже до сих пор показываю их своим студентам, начинающим историкам.
1 of 2
— Теперь вы — профессор кафедры источниковедения истфака МГУ имени Ломоносова и проректор по науке Московского института технологий и управления имени Разумовского, но тоже когда-то были начинающим историком, студентом. Почему семнадцатилетний Дима Володихин в свое время сделал такой судьбоносный для себя выбор?
— Да и выбора-то никакого не было. Я знал, что существует профессия историка, и не представлял себя никем более.
— А кто те университетские учителя, которые оказали на вас наибольшее влияние?
— Прежде всего, Владимир Александрович Плугин. Известный ученый, знаток древнерусской иконописи. Редчайший специалист по творчеству Андрея Рублева. Автор классических трудов и мой научный руководитель. Я бы мог вспомнить целый сонм замечательных преподавателей Московского университета, в частности, очень по-доброму отнеслась ко мне на первом курсе Наталья Николаевна Трухина. Она была специалистом по античности. С ее подачи я чуть было не свернул в сторону изучения античной истории, но моя тяга к русскому средневековью все-таки победила.
— Сделать выбор в пользу изучения Древней Руси — довольно нестандартное решение для советского студента, не так ли?
— Дело в том, что я, в первую очередь, пошел за своими эстетическими идеалами. Меня очень привлекала красота древнерусской иконы. К чему тянуло, то и выбрал.
— Как вам кажется, ваша профессиональная судьба сложилась счастливо? И что вообще для историка значит состояться в профессии?
— Для ученого-историка важнее всего его книги и научные статьи. Для преподавателя-историка значимы еще и его лекции. Мне хочется думать, что лучшие мои книги еще не написаны, но кое-что уже сделано. Мне 56 лет. По нынешним понятиям, это молодой историк, так что смею надеяться, что определенные перспективы роста у меня еще есть. Что же касается лекций, могу сказать так: чем человек старше, тем труднее ему преподавать. Резервы сил постепенно исчерпываются. Но я, входя в университетскую аудиторию, стараюсь поддерживать бодрость духа. И собственного, и студентов.
— Вернемся к литературному фестивалю «Славянская буквица». Чтобы послушать вас, в областную научную библиотеку субботним утром (подчеркиваю, субботним утром) пришло семьдесят заинтересованных читателей. При этом конференц-зал библиотеки вмещает всего около ста человек при комфортной рассадке. Как думаете, чем вызван такой интерес к вашей персоне?
— Это интерес не ко мне. Видите ли, вот уже около двадцати лет я без конца пишу биографические книги, посвященные великим личностям прошлого. Среди них российские государи, полководцы, святые. Людям ведь интересно что-то узнать о таких личностях прошлого, которые на слуху у всех чуть ли не со школьных лет. Как я понимаю, посетители творческих встреч со мной рассуждают примерно так: «О великих людях пишет свои книги Дмитрий Володихин. Мы придем к нему «в гости», а значит, придем «в гости» к тем, о ком он пишет».
— Для выступления на «Славянской буквице» вы выбрали тему «Смутного времени» — междуцарствия, династического кризиса Рюриковичей, фактически, кризиса власти в России рубежа XVI—XVII веков. Почему именно эту тему вы сочли актуальной сегодня?
— Я рассказывал о двух великих личностях — князе Дмитрии Михайловиче Пожарском и патриархе Гермогене. Что же касается актуальности для наших дней, могу сказать, что непростая у нас сейчас жизнь, и хорошо, когда в народе есть люди-«адаманты». В переводе с древнерусского «адамант» — алмаз. Так вот эти люди-алмазы, они тверды и прозрачны в своих убеждениях. Когда надо пережить тяжелые времена, обществу нужны именно такие люди. На них все и держится.
— Кстати, о тяжелых временах и православном фестивале. На «Славянской буквице» выступили: Елена Заславская— представительница Z-литературы из Луганска, Владимир Шигин— крымско-московский писатель-баталист и маринист, кстати, военно-морской офицер в отставке. Вспомним и ваше выступление о русском народном ополчении против польско-литовской интервенции. Не слишком ли много военной тематики для одного фестиваля? Замечу, литературно-художественного, а не общественно-политического.
— У нас война идет. Народ о войне думает много, непрестанно. Наверное, поэтому и приглашают на фестиваль таких деятелей литературы, которые могут говорить «в тему» и при этом по существу. Между прочим, вы не назвали еще одного участника фестиваля — писателя Анатолия Григорьевича Байбородина из Иркутска, который сейчас пишет книгу об Илье Муромце, а ведь это, по сути своей, тоже военно-патриотическая тематика. Понимаете, можно и во время войны писать о том, как пахнут розы, но люди-то интересуются другим. И читают другое. Я считаю, это в порядке вещей, когда литература идет навстречу народному пожеланию.
— Вы профессионально занимаетесь историей Древней Руси. Древнерусская культура насквозь пропитана православием. Сегодня Русская православная церковь включена даже в военно-политические процессы. Московский патриархат активно поддерживает позицию российского правительства по украинскому вопросу. Но на богослужениях все еще звучит священнический возглас: «Мир всем». Вы не видите в этом противоречия?
— Ну что вам на это сказать. Конечно, Церковь в общем смысле стремится к миру, любви и покою. Она не для того создавалась, чтобы людей на баррикады звать, а для проповеди любви. Но существует же такое понятие, как защита отечества, и Церковь должна быть со свои народом. Народ родину защищает? Защищает. Воюет? Воюет. Гибнет? Гибнет. Так что же должна в этом случае сказать людям Церковь? Что все это пустое и никому не нужно, а народ занимается не тем? Церковь призывает православное воинство достигнуть победы и таким образом добиться мира. Так что противоречие здесь, на мой взгляд, кажущееся.
— Как вы относитесь к священнослужителям, отказавшимся читать молитву «О Святой Руси», в тексте которой у Бога испрашивается не мир, но победа?
— Всякий человек делает свой выбор сам и потом перед Богом будет за это отвечать. Ни один из нас, ныне живущих, не избегнет ответственности за свои слова и поступки. Любые наши деяния в глазах Всевышнего могут оказаться неправедными. Но важно еще и другое. Все те, кто сейчас выступает за войну до победного конца, в том числе и я, рискуют не меньше этих священников, о которых вы говорите. Никто не может предсказать, чем именно обернутся для нас политика и война через год, три, пять или десять лет. А слова наши зафиксированы. И никто не знает, погладят ли нас в будущем по головке за выбранную позицию или на куски разорвут. Все-таки важнее, чтобы человек честно и до конца стоял за свои принципы, как он сам их понимает. А Господь и история разберутся, кто был прав.
— После того, как московский протоиерей Алексий Уминский за отказ читать молитву был лишен сана в Московском патриархате, его в свою юрисдикцию принял Константинопольский патриархат. Теперь отец Алексий служит в Париже. РПЦ осудила эти действия Константинополя как вмешательство в свои внутренние дела. Вы тоже считаете такое поведение патриарха Варфоломея вмешательством в дела, подотчетные патриарху Кириллу? Вообще часто ли в своей истории Константинополь вмешивался в дела русского православия?
— Вы мне задали два очень разных вопроса. Что касается актуальных действий патриарха Варфоломея, могу напомнить, что широкую огласку получила информация о финансовых потоках, на которых стоит Константинопольский патриархат. Тут я поставлю точку, потому что этим все сказано.
— Мне кажется, этим далеко не все сказано. Разве Элладская православная церковь и самоуправляемая монашеская республика Афон не поддерживают Варфоломея?
— Нет, сказано всё. Кто и насколько признает каноничным действия патриарха Варфоломея, вопрос, мягко говоря, не столь простой, как вы говорите. И поддержка там далеко не столь прямая и однозначная. Именует человек себя «Вселенским патриархом», так Бог ему судья, принятие такого титула не означает его власти над всеми православными диаспорами за пределами канонической территории поместных церквей. Поговаривают, что двигается глава Константинопольской церкви в сторону превращения в православного «Папу». А вот Синод Русской православной церкви постановил: «Ввиду продолжающихся антиканонических действий Константинопольского Патриархата признать невозможным дальнейшее пребывание с ним в евхаристическом общении…». Я, как обычный православный прихожанин, нахожусь в духовном окормлении у патриарха Московского, а не у патриарха Константинопольского. Это всё так, к слову. Но вот по делу: Фонд «Faith: An Endowment for Orthodoxy and Hellenism» («Вера: пожертвования за православие и эллинизм») – это ведь достаточно прямая связь названной Церкви с элитами США. Или я в чем-то не прав?
— Ваша позиция ясна. А вторая часть вопроса?
— По поводу вмешательств Константинополя в дела русского православия в историческом прошлом вот что скажу. Константинополь, фактически, создал Русскую Церковь в эпоху раннего средневековья и первоначально старался прямо и непосредственно влиять на то, что происходило в духовной сфере на Руси. Когда Византийская империя начала рушиться, Царьград попытался использовать свое влияние на Русь, видя в ней ресурс для собственного выживания. И тут мы наблюдаем достаточно сложную, политически ангажированную позицию Константинополя, когда он вел политику, совершенно не связанную ни с духовными, ни с общественными интересами Руси. Я имею в виду, прежде всего, XV век, который ознаменовался стремлением Царьграда к унии, ее принятием, попыткой распространения униатского движения на Руси. Но потом сам же Константинополь унию отверг, а впоследствии исторические пути Москвы и Царьграда, а также их Церквей, по большому счету, разошлись. Видите, никто никогда не знает, как повернется история. Я говорил об этом выше.
— Но разве Константинополь не сохранил свое влияние на западнорусских землях?
— Все верно. Поначалу его власть сохранилась на территории Малороссии, то есть, условно говоря, в Киеве и землях вокруг него. Но в XVII веке Царьград эту власть передает Москве, получив взамен хорошие деньги. В таком случае возникает некоторое недоумение: если сегодня Константинополь хочет эту власть вернуть, где же деньги? Но мы-то с вами понимаем, что сейчас политическая обстановка на территории Малороссии такая, что даже высшие иерархи иных Церквей соблазняются, желая половить рыбку в мутной воде и удовлетворить собственные интересы, а быть может, и восстановить в Киеве свою полнокровную власть. Потому что принцип «чья власть, того и вера», известный в Европе с XVI столетия, конечно, циничен, но действует до сих пор. Очевидно, что духовная власть в тех областях, которые контролируются сегодня войсками России, будет у московского патриаршего дома. Судьба территорий, расположенных западнее, находится под вопросом. И всякое вмешательство Константинопольского патриархата может быть расценено (весьма справедливо, кстати) как претензия на собственное превосходство и попытка расширения границ своего канонического присутствия. Ну а что, если и на Украине власть поменяется? Что тогда? Опять менять маски? Снова покупать и продавать духовные идеалы? Но ведь это какая-то церковно-политическая клоунада получается. И охота же Константинопольскому патриархату рядиться в эдакие «одежды»?
— Вы объединяете историю христианства с международной политической борьбой. Если это так, то не придется ли признать, что православные церкви — всего лишь общественно-политические институции, живущие по законам человеческого социума? И нет ли опасения, что в этой логике богатейшее культурное наследие русского православия становится просто инструментом для манипулирования общественным мнением?
— Вы приписываете мне то, чего я не говорил. Огромное количество общественных групп пытаются погнать Святую Церковь в направлении, которое им более всего кажется правильным. Одни хотят, чтобы священник звал на баррикады, на борьбу с правительством, на какое-то социально-политическое мученичество. Другие говорят: «Да вы должны просто обслуживать государство, ни шага влево, ни шага вправо!». Третьи зовут в катакомбы, четвертым надо, чтобы Церковь «наконец, признала Истиной» какую-нибудь очередную чушь. А Она, в общем, сама знает то, что верно с точки зрения Христовой веры. И наплевать, какой нынче век. Церковь держится не за старое, не за новое, а за вечное. Слушайте ее, учитесь у нее, внимайте ей с почтением, не приписывайте ей суемудрия. Что же касается политики, то Церковь участвует в ней постольку, поскольку это нужно, а насколько нужно, решает сама. Подавно, политика для веры – не сто процентов жизни, не пятьдесят и даже не десять, а потому, естественно, и для Церкви она важна ситуативно.
— Многие говорят, что вера или безверие — это сугубо личный выбор человека. И в общественной жизни это не должно никак «отсвечивать». Вы согласны с данным утверждением?
— Есть такой святой — Григорий Палама. Один из столпов исихазма. Так вот политической практикой исихазма был паламизм, он предполагал, что православный — как мирянин, так и духовное лицо — ответственен за то, чтобы жизнь вокруг него строилась на христианских принципах. Иначе говоря, паламизм — это активное участие Церкви и христиан в общественной жизни, в том числе и политике. Вот я и думаю: наверное, я — паламит?
— За последние четыре года Московский патриархат «изъял» из Третьяковки целый ряд древнейших икон XII—XIV веков, в том числе рублевскую «Троицу». Нужно ли изымать эти шедевры из музеев, благодаря которым они сохранились в лихие для Церкви годы? Музеи — хранители истории. Вы — историк. Что думаете о такой культурной политике Русской Церкви?
— Изъял, и хорошо. Икона — это, прежде всего, богослужебный предмет, часть внутреннего убранства храма. Она и должна быть в храме. А вот подготовить необходимые капсулы, в которых иконы должны храниться так, чтобы температура и уровень влажности никак не влияли на состояние иконы, должен был музей. И что он сделал? Уклонился от своей работы. Надо было готовиться к тому, чтобы вернуть иконы общинам верующих, у которых они были отняты. Как музеи к этому готовились? Вот непростой вопрос, потому что, похоже, никак. А Церковь просто возвращает себе свое. Давно пора.
1 of 4
— Перейдем от церковно-политических дискуссий к «междоусобным браням» среди историков. А ведь специалисты этого профиля частенько ведут свои профессиональные войны. Достаточно вспомнить весьма ожесточенные столкновения между академиком Дмитрием Лихачевым и доктором исторических наук Александром Зиминым по поводу подлинности текста «Слова о полку Игореве». По этому поводу разворачивались совсем не шуточные «баталии». Есть ли сейчас столь же острые проблемы, раскалывающие профессиональное сообщество историков на враждующие лагеря?
— На мой взгляд, сейчас такой темой является 1917 год в истории России. Значительная часть специалистов готова вернуться на «советскую» позицию образца 1985 года: революция — это само великолепие, а общество, которое ей порождено, является образцом для нас сегодня и лучшей перспективой развития для России. И всё же большинство историков придерживается, я считаю, более разумной точки зрения, признавая огромные успехи и достижения императорской России в экономике, военной сфере. И давайте не будем забывать о том, что советская власть не только многое создала, но не меньше и разрушила. Последствия революции и гражданской войны были весьма разорительны и велики, не говоря уже о 1920-х и 30-х годах. Такая оценка событий мне представляется более взвешенной. Я бы сказал, что сегодня противостояние между «белыми» и «красными» обострено. Посмотрим, как будут развиваться события дальше.
— Вы на стороне «белых»?
— Да.
— Понятно. Немало копий сломано и вокруг «норманнской теории» происхождения первых русских князей, а значит, скандинавских (европейских) истоков русской государственности. Из-за нехватки данных источниковеды до сих пор не могут дать однозначных ответов на вопросы, связанные с этой проблемой. Вы выпустили книгу «Рюриковичи» в серии «ЖЗЛ» уже больше десяти лет назад. Появились ли новые ответы на старые вопросы?
— Изменилось понимание того, что такое «норманский вопрос» в русской истории. То, что скандинавы поучаствовали в формировании древнерусского государства, — это факт, который не станет отрицать серьезный специалист по раннему русскому средневековью. Но трактовка этого факта как раз вызывает вопросы. Безграмотная интерпретация состоит в том, что участие скандинавов было ничтожным и будто бы древнерусская государственность создана только самими славянами. Еще более безграмотная трактовка состоит в том, что просвещенная Европа принесла нам, диким варварам, государственность. Это просто чушь.
— Истина где-то посередине?
— Думаю, да. Куда более основательный ответ состоит в следующем: скандинавы были живым «катализатором» процессов формирования государственности в древнерусском обществе, которое уже было к этому готово. Скандинавский «катализатор» способствовал процессам государствообразования. Но принести государственность викинги не могли, потому что большая часть собственно скандинавских обществ в то время стояла на уровне развития более низком, чем Древняя Русь. Ну не мог норвежец учить жителя, скажем, Чернигова или Мурома тому, как строить государство, потому что он сам этого не знал. То же самое и со шведами, государство которых образовалось только в XIII столетии, на несколько веков позже русского. Конечно, данные археологии, свидетельства письменных источников однозначно подтверждают, что скандинавы на Руси были, а некоторые из них принадлежали к правящему классу. Но с этим нужно на научной основе разбираться, а не на политической или идеологической.
— Вы серьезно? Пытаться ответить на вопросы истории без политико-идеологической подоплеки? Во-первых, кому сегодня нужна будет история, кроме горстки подвижников-архивистов и знатоков-источниковедов, если прошлое нельзя будет манипулятивно использовать для преобразования настоящего? А во-вторых, я в жизни не видел более идеологизированных и политизированных людей, чем профессиональные историки. Никакой объективности в оценках минувшего историческая «наука» дать не может. История — вечная служанка идеологии. Вы не согласны?
— Похоже, у вас свое видение того, чем должны заниматься историки, а у нас, историков, свое. Единственный корпоративный идеал историка – Истина. А если есть желание продаться, и если в этом процессе человеку изменяют чувство меры, совесть и здравый смысл, что ж, можно найти себя всякие оправдания, например те, которые привели вы.
— В серии «ЖЗЛ» вы выпустили не только «Рюриковичей», но и биографии царей Ивана Грозного, Федора Иоанновича, Федора Алексеевича, а также Малюты Скуратова, митрополита Филиппа, патриарха Гермогена и других героев русского средневековья. Среди этих изданий особняком стоит биография братьев Стругацких, выпущенная в соавторстве с Геннадием Прашкевичем. Как складывалось ваше сотрудничество со знаменитым новосибирским писателем-фантастом?
— Геннадий Мартович значительно старше меня и куда опытнее. Он — обладатель большого литературного таланта. Кроме того, Прашкевич хорошо знает мир советских писателей-фантастов, так как был его неотъемлемой частью. Он был знаком со Стругацкими. Как я оказался соавтором Геннадия Прашкевича? Дело в том, что помимо профессиональных занятий историей, я являюсь еще и действующим писателем-фантастом. К тому же мне всегда было интересно, какой общественно-идеологический подтекст определял пути и судьбы советской фантастики. У них ведь были свои идеологические столкновения, свои противоборствующие лагеря, свои творческие открытия и откровения, свои прорывы в будущее и полнейшие провалы.
— Почему именно братья Стругацкие?
— Лично для меня Стругацкие в ряду советских фантастов — ярче всех. И до сих пор никто с ними не может сравниться по популярности. Посудите сами, ну как же можно было мне не интересоваться тем, что они писали, высказывали, думали, как изменялось их творчество. Ведь это ключ к пониманию целого пласта нашей литературы. Если ты не видишь Стругацких в русской литературе, значит, закрываешь для себя целый ряд «залов» во «дворце» словесности. Если понимаешь, как, для кого и о чем на самом деле писали Стругацкие, то эти «залы» освещаются для тебя ярким светом. У меня было искреннее желание осветить все то, что я не до конца понимал в истории советской фантастической литературы. Скажу честно, наша с Геннадием Прашкевичем книга вызвала очень разные отзывы. Кто-то ругался на нас, другие говорили, что так и надо писать. Я скажу вот что: кто хочет написать лучше, пускай напишет. Ну, а мы сделали то, что могли.
— Творчество Стругацких в контексте современной им эпохи вас интересует, но вот их идеи и идеалы вы, кажется, не разделяете? По крайне мере, такое впечатление складывается, если обратиться к вашему творчеству как писателя-фантаста.
— Это правда. Хотя к творчеству Стругацких я всегда относился с почтением, однако их идеи разделял далеко не во всем. Меня как фантаста интересует, в частности, будущее России — процветающей империи, которая сражается за себя, крепнет, добивается установления определенного миропорядка, исправляет собственные изъяны. Я посвятил этой теме несколько романов, повестей и рассказов. Не знаю, все ли у меня как автора получилось, но мои произведения вызвали споры в определенных кругах. Это точно.
— Россия как империя будущего? Вы — монархист?
— Да.
— Почему? В чем суть такого общественно-политического самоопределения?
— Суть в том, что у всякого дела должен быть хозяин, а у семи нянек, как говорится, дитя без глазу. Я считаю, что крепкий и конфессионально обоснованный монархический строй, в фундаменте которого православное христианство, прочнее всего, что у нас в России когда-либо существовало. Карамзин как-то сказал, что силой единодержавия Россия устраивалась и от ослабления его только страдала. Он прав. Назовите мне какую-нибудь эпоху, когда пошатнулось единодержавие, а у страны нашей — сплошные успехи. Где она, эта эпоха? Я такой не знаю. Более того, и в советское время, и сейчас Россия строится если не на монархии, то на квазимонархии, когда существует крепкий, энергичный, ответственный лидер, который пытается вытащить страну из грязи и гнили. И если эту ситуацию развернуть в сторону традиционной монархии, это будет естественно и органично для России.
— Давайте уточним, какие «грязь и гниль» в современной России усматриваются и подразумеваются? Правильно ли я понимаю, что для вас долгожданным является освобождение от таких демократических достижений, как свобода слова и самовыражения, совести и вероисповедания, а также плюрализм мнений и верховенство закона? Или имеются в виду «грязь и гниль» какой-то иной природы, с учетом того, что существующая власть возглавляет Россию уже больше четверти века?
— А кто сказал, что в 1913 году свобода слова и самовыражения, свобода совести и вероисповедания, плюрализм мнений и верховенство закона находились на более низкой ступени, чем сейчас? Вот именно сейчас, на данный момент. Оглянитесь. Присмотритесь к реальности. И приходите к нам, монархистам.
— Если позволите, я вернусь к вашему предшествующему высказыванию. Упоминание «крепкого, энергичного, ответственного лидера», который «сейчас вытащит страну из грязи», напомнили мне не только о дискурсах надежды ранних 2000-х, но и о вашей любви к древнерусской иконописи. Ангельский чин и святые часто изображаются на иконах в вечном сиянии божественной славы, в небесных чертогах любящего Творца, к которому вернулись навсегда. Эти образы вековечны, статичны, неизменны. Уместно ли говорить о главе какого бы то ни было исторического государства – любого, греческого, китайского, казахского или русского — то есть живом человеке, который постоянно меняется, ошибается, стареет в конце концов, как об иконописном образе? К чему эта идеализация?
— Литература не иконопись, ничего общего. А вот насколько мне всё это удается, должен бы высказаться сторонний наблюдатель, а не я сам. Почитайте и расскажите, насколько у меня выходит писать не иконы в словах, а биографии. Например, в серии «ЖЗЛ».
— Насколько я понимаю, ваша заветная мечта — установление в России монархической формы правления в ее абсолютистском выражении. Хотите опять поставить народ на колени перед самодержцем, лишив российское общество законных инструментов для контроля власти? А чем все это кончится? Неужели привлекает перспектива повторения событий 1917-го, о котором мы уже сегодня говорили?
— Ну, здорово. Назовите мне современные, ныне существующие и реально действующие, притом вполне законные инструменты для контроля власти. Здесь и сейчас. А теперь то же самое в отношении США? КНР? И, заметьте, нигде нет монархии.
— Дмитрий, скажите, на чем зиждется ваша уверенность в реалистичности монархического пути для России?
— Станислав, а давайте на секунду поменяемся местами, нарушив каноны классического интервью. И не вы мне зададите вопрос, а я — вам.
— Что ж, я не против экспериментов. Спрашивайте.
— Допустим, в сегодняшней России прошел референдум, и российский народ большинством голосов избрал монархию как форму государственного правления.
— Допустить подобное сегодня не так уж сложно, если честно. А в чем же вопрос?
— Как вы думаете, на следующий день много ли народу выйдет с протестами?
— Если говорить именно о сегодняшнем дне, думаю, немногие.
— Ну вот и я о том же.
— Интересно. Спасибо за эксперимент. Дмитрий, как вам кажется, современная Россия близка к тому «идеалу», который вы описываете в своих литературно-фантастических произведениях?
— Знаете, тот публицист, который сказал, что у нас в России сейчас принципат, был совершенно прав. А вот что касается развития научной, технической, военной сферы, то я всегда для своей страны желал лучшего и большего. И то, что «нарисовал» я в своих произведениях, это на долгую перспективу. Надеюсь, мы до этой перспективы все-таки доберемся.