Интервью подготовлено специально для передачи «Международное обозрение» (Россия 24)
Чем руководствуется Дональд Трамп в своей чрезвычайно оригинальной внешней политике? Об этом Фёдор Лукьянов поговорил с Кристианом Уайтоном из Центра национального интереса в Вашингтоне. Беседа прошла в рамках программы «Международное обозрение».
Фёдор Лукьянов: То, что делает Трамп, есть проявление целостной стратегии?
Кристиан Уайтон: Я не думаю, что имеет место стратегия. Это больше в его голове, тактическое реагирование на складывающиеся обстоятельства. Но если взглянуть на Стратегию национальной безопасности, опубликованную в конце прошлого года, кое-что там написано. Это намного более честный документ, чем такие документы обычно бывают. Как правило, их пишут сотрудники аппарата, и нельзя быть уверенными, читал ли текст сам президент. Такие сомнения были, кстати, относительно той стратегии, которую выпустили в первый срок президентства Трампа. Но на этот раз похоже, что стратегия в целом отражает намерения и ход мыслей первого лица. В первую очередь, сделан упор на Западное полушарие, мы такого прежде не видели в этом жанре.
Фёдор Лукьянов: А почему именно такой приоритет?
Кристиан Уайтон: По ряду причин. Трамп – убеждённый трезвенник и противник употребления наркотиков, и его действительно очень беспокоит наркотрафик.
Госсекретарь, родители которого – кубинские эмигранты, на самом деле близко к сердцу воспринимает Западное полушарие. Пожалуй, после Джона Фостера Далласа не было госсекретаря, настолько заинтересованного в регионе, может быть, даже и раньше. Повышенное внимание к Венесуэле, Мексике, Кубе, Колумбии можно считать достаточно цельным планом.
Военные угрозы Ирану – не по поводу ядерной программы, а по чисто политическим соображениям – в эту картину не очень вписываются. То есть в чём-то – стройный план, в чём-то – импульсивное реагирование.
Фёдор Лукьянов: Доктрина Монро изначально же обосновывалась борьбой с европейским империализмом, то есть возвышенно. А сейчас смахивает со стороны США на чистый империализм без прикрас.
Кристиан Уайтон: Не знаю, насколько Трамп вообще углублялся в исторические аналогии, говоря о доктрине Монро. Циники скажут, что изначальный подход Джеймса Монро заключался в том, чтобы скрыть за высокопарными лозунгами борьбы с европейским империализмом задачу обеспечить американское доминирование. Не в том смысле, что США хотели управлять определёнными аспектами политики южноамериканских государств, но, конечно, обеспечить себе неоспоримую роль. Сейчас в Латинской Америке есть разные правительства. Власти небольших стран в основном позитивно настроены в отношении Соединённых Штатов. Но тяжеловесы, такие как Бразилия, Мексика и Венесуэла, находятся под управлением правительств левой ориентации, которые в целом недружественны интересам США. Трамп руководствуется идеей, что, на самом деле, здесь влиять намного легче, чем кажется. Мне представляется, что он поэтому выбрал Венесуэлу. Колумбия, например, чисто технически представляет собой проблему большего масштаба, именно там производится кокаин, оттуда он экспортируется, и только отчасти экспорт идёт через Венесуэлу. Если же говорить о фентаниле, то здесь главная беда – Мексика. Но из Венесуэлы, которая давно под санкциями, намного проще сделать крайнюю. В конце концов внимание вернётся к Мексике. Там фактически действует параллельное правительство. Есть официальные власти и картели. Каждая администрация в США хочет исправить такую ситуацию, и Трамп всерьёз на эту тему размышляет.
Фёдор Лукьянов: Хорошо, а Гренландия – это что? Зачем?
Кристиан Уайтон: Часть мотивации – это тщеславие. Если бы Гренландия стала частью Соединённых Штатов, мы стали бы второй по размерам страной мира после России. И Трамп вошёл бы в историю ещё и как президент, который добился наибольшего расширения территории со времени приобретения Луизианы. Я думаю, этого реально добиться. Марко Рубио представляет собой организационную силу, он должен попытаться составить некую стратегию для практической реализации линии Трампа, которая руководствуется эмоциями, событиями и медийным эффектом.
Угроза применить силу для захвата Гренландии – это обычная переговорная практика Трампа, когда вначале заявляются максималистские требования. В чём сейчас проблема – он предъявляет сплошные кнуты, а пряников не видно. Жителям Гренландии, например, могли бы предложить то, что имеют жители Аляски – получать выгоду от семейных трастовых фондов, куда перечисляется часть нефтяных доходов.
Гренландцев можно заверить, что они получат все преимущества, которые имеют коренные жители Америки, их не собираются превращать просто в ещё один штат США. Есть разные формы взаимодействия – от свободно ассоциированной территории до содружества с Пуэрто-Рико, где они не платят федерального налога на доходы, есть территории, подобные Гуаму.
Но такой предметной дискуссии не ведётся. ЦРУ, которое было когда-то создано не только для того, чтобы добывать информацию, но и для ведения политической войны, этого просто уже не делает. Разве что борется с республиканским президентом, которому выдвигают бредовые обвинения в сговоре с Россией. Я думаю, присоединение произойдёт, но целостного плана не существует. И его не появится ни из ЦРУ, ни из глубин Госдепартамента. Это будет ещё одна миссия Марко Рубио в дополнение к тем, что у него уже есть.
Датчане и европейцы только усугубляют ситуацию тем, что они говорят и делают. Им бы лучше реагировать потише. Они выставляют своё полное бессилие на всеобщее обозрение. Трамп над ними глумится, заявляя, что их единственный вклад в безопасность Гренландии – это две собачьи упряжки.
Фёдор Лукьянов: А европейский аргумент, что из-за Гренландии может попросту развалиться НАТО, не остановит Вашингтон?
Кристиан Уайтон: У нас кое-кто считает, что США надо просто выйти из НАТО. Но это пока явное меньшинство. НАТО, говорят эти люди, – бумажный тигр, средство выкачивания денег из Америки. Альянс только даёт европейцам повод не заниматься своей реальной безопасностью. Президент Трамп пока не сделал ни одного шага, чтобы вывести Соединённые Штаты из НАТО. Ни единый контингент в рамках НАТО не сокращён. По непонятной причине у нас по-прежнему 80 тысяч человек развёрнуты в Европе. Многие из подразделений в последний раз применялись во время Второй мировой войны.
Фёдор Лукьянов: А в чём реальная цель политики в отношении Ирана?
Кристиан Уайтон: Цель прямо заявлена. Это смена режима. Но одной военной силы тут недостаточно. Если вспомнить успешные трансформации в Центральной Европе в 1989 г., тогда удалось то, что не получилось ни в 1953-м в Восточном Берлине, ни в 1956-м в Венгрии, ни в 1968-м в Чехословакии. Я имею в виду попытки восстаний против советского правления. Что изменилось тогда? Режимы утратили доверие сами к себе, перестали сами верить в то, что они говорили. То есть не западное военное вмешательство стало причиной, а свободный обмен информацией и идеями, самиздат и так далее. Даже «Радио Свободная Европа»[1] и «Голос Америки»[2], которые сейчас выродились в глобалистские пародии сами на себя, сыграли роль. Сейчас Трамп обращается к Илону Маску, чтобы распространить в Иране терминалы Старлинк и так преодолеть введённый запрет на интернет. Но это долгосрочный проект, а не средство немедленного действия. Трамп считает, что исламский режим, который представляет для американцев проблему с момента прихода к власти в 1979 г. и захвата посольства США, переживает глубокий кризис, и было бы вполне правильно подтолкнуть его к краху. Но никакой цельной и продуманной стратегии политической войны против этого режима нет. Отсутствуют структуры, которые могли бы такое сделать.
Информационного агентства Соединённых Штатов, которое выполняло такие функции в холодную войну, уже нет, ЦРУ просто разучилось таким заниматься, общественная дипломатия – это чистая бюрократическая профанация.
Я знаю, что со стороны США выглядят как очень могущественная держава, способная организовывать «цветные революции», но на деле американское правительство очень слабо себе представляет, что делать, кроме как поддерживать протестующих призывами.
Фёдор Лукьянов: В Стратегии национальной безопасности, которую принимали в первую администрацию Дональда Трампа, стержневым понятием было «соперничество великих держав», прежде всего конкуренция с Китаем и Россией. В новой стратегии этого нет, даже в отношении Китая. Почему?
Кристиан Уайтон: Первую стратегию в основном писала Надя Шедлоу из Совета по национальной безопасности, эксперт из Института Гудзона. В этот раз было несколько авторов, и мы имели возможность наблюдать некоторые трения. Например, один из основных авторов, Майкл Энтон из управления политического планирования Госдепартамента, ушёл в отставку в процессе работы из-за несогласия. С другой стороны, были возражения со стороны Вэнса, который занимает позицию против вмешательств, и в этом его поддерживает Пентагон, в частности, заместитель министра Элбридж Колби. Да, там меньше про противостояние с Россией, я думаю, что почти никто в администрации этого не хочет, уж точно не президент и не вице-президент. Что касается Китая, такую тему приглушили, честно говоря, по той причине, что президент хочет, особенно в этом году, успешной встречи с Си Цзиньпином: найти сферы сотрудничества и снижения соперничества. В первый срок доминировала идея, что и в торговой, и в военной области Китай – проблема номер один. В целом, такая точка зрения остаётся, но торговый приоритет на сегодняшний день – достижение нового баланса с Европой, а также с некоторыми азиатскими партнёрами. Если хотеть там достичь выгодных изменений, не очень с руки одновременно бороться с Китаем. Но да, некоторые говорят, что Китай слишком выигрывает от такой сдержанной позиции США.
Сноски
[1] СМИ-иноагент.
[2] СМИ-иноагент.