Полковник обходит владения
Все боялись старых «Крестов», а новые не дадут даже затрещину. Вместо лютых лиц тут существуют «дропы» и прочее ничто, а опасные пираты в страшном дефиците. Начальник самого большого следственного изолятора Европы ответил «Фонтанке» за Время, изменившее место русской неволи. Кому тоска, а молодежи — загляденье.
Полковник очень внутренней службы Александр Ануфриев встретил меня вынужденно. Пообещал. А его подламывало простудой. Все равно в начале разговора я не мог откинуть сравнение с двумя предыдущими начальниками еще старых «Крестов». Чергин, прошедший от мордовских лагерей, в беседах всегда вворачивает колкую иронию, а Львов сразу атакует любой твой интерес. Да и предыдущий начальник новых «Крестов» — Морозов — сразу бы позвал покурить на балкон своего кабинета. Ануфриев же всматривается — попросил меня держать себя в разуме: «А то придется потом объяснения руководству писать».
Все же он не съезжал, но говорил больше односложно. Поэтому подстрочник не помешает.
А первый вопрос у меня был подготовлен с вывертом.
— У нас мораторий на исполнение смертной казни. Мораторий подразумевает приостановку. В новых «Крестах» предусмотрено соответствующее пространство для исполнения высшей меры социальной защиты? — начал я, внимательно посмотрев полковнику в глаза, ожидая раздражения, типа вот зачем это ты?
— В новых «Крестах» не было предусмотрено соответствующего пространства, — сообщил Ануфриев, будто зачитав строчку из обзорной справки. Будто его часто достают такими вопросиками.
Когда-то, еще при строительстве новых «Крестов», на одном совещании представитель Министерства юстиции вдруг опомнился, мол, елки-моталки, а место для исполнений смертных казней не запроектировано! Глянули — и вправду. Не брать же на себя ответственность такого гуманитарного масштаба. Я это знал.
— Получается, в тот момент, когда проектировали, контролировали, строили, в сознании исполнения наказания уже испарился навык прошлой эпохи? — Мне стало даже чуть обидно от его спокойствия.
Если бы до моратория я задал такой вопрос, то меня бы сразу вывели как полоумного.
— Возможно, да. Но если нужно мое мнение…
— Конечно. А чье же еще?
Полковник очень внутренней службы Ануфриев
— Думаю, смертную казнь не введут, этого не надо, — добавил от себя полковник, и тема исчерпалась.
Ладно.
— Когда вы не в стенах изолятора, системы, ходите в гости, то ведь там порой друг друга спрашивают о том, кто где работает. Спрашивают, мол, Саша, а ты где?
— Я не стесняюсь говорить, а друзья всегда меня поддерживают.
— А какая реакция?
— Некое удивление. Не все понимают, что это такое. Я не стесняюсь этого слова — начальник Крестов.
— При этом люди же задают вопросы, исходя из своей картины мира…
— Да, читают СМИ, телеграм-каналы, кино смотрят и спрашивают, правда ли это или неправда.
— Вы 13 лет назад пришли в лагеря и тюрьмы, значит, вы из военных.
— Да.
— А на какую должность?
— Начальник отряда в ИК-4.
«Четверку» чаще называют Форносово. Она стоит чуть за Пушкином. Всегда там была. Начальника же отряда можно сравнить с классным руководителем школы для взрослых очень строгого режима.
— Есть разница между арестованным и осужденным? — Вопрос, конечно, до слезы детский, но канули те времена, когда в России мужчины делились на тех, кто воевал, и тех, кто сидел.
— Большая. Арестованный еще соскочить хочет. Надежду имеет.
— Как изменился образ арестанта за 13 лет?
— Многим. Слово сейчас подберу, слово… Время изменило их. Тогда процентов семьдесят сидело наркоманов, был разгул наркотиков. Соответственно статьи были еще агрессивные — разбои. А сейчас преступность… Это в основном использование наших молодых людей в качестве торпед. И это не только дропы, но и поджигатели релейных шкафов и так далее. Также преступность мигрантов резко усилилась.
Если же отмотать еще лет на 13 назад, то не то что слово «дроп» было неведанным, а наркоман среди профессиональных преступников считался за получеловека.
— Сколько сейчас сидит в «Крестах»?
— В среднем где-то три тысячи шестьсот.
— Сколько кого сидит?
— Сейчас скажу. Двадцать процентов иностранных граждан или лиц без гражданства, Одиннадцать процентов этих так называемых дропов, один процент поджигателей.
Чуть позже я не то чтобы перепроверил, а уточнил: на 3,6 тысячи сидит примерно 800 человек с окраской «мошенничество» и примерно столько же «сексуалов», столько же мигрантов. Вот и отнимай от 3,6 — 2,4 тысячи. На оставшуюся тысячу с хвостиком приходится уйма мелких краж не пойми каких воришек, хулиганья по пьянке, бытовой резни, ну и щепотка благородных. Это чиновничество, силовики, бизнесмены.
— А наркотики?
— Снизилось очень. Повысились сексуальные домогательства. Бандитов, как раньше, уже нет.
Последние слова полковник произнес с неуловимой интонацией. Вспомнилась реплика профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: «Пропал дом».
— Если бы нужно было собрать серьезных пассажиров — опытных пиратов, сколько их?
— У меня сидят еще опытные пираты, но за прошлое. Не больше десяти я насчитаю, имена не буду называть, да и вы их всех хорошо знаете.
«Фонтанка» часто сообщает об арестах за серийные убийства при гангстерских войнах в 90-х. Про людей Андрея-маленького, Кости-Могилы, а недавно «малышевских».
— Это все большие люди, с тюремной точки зрения — порядочные, с ними интересно разговаривать.
Ануфриев не тот человек, кто выдает эмоцию выражением лица или жестом. Но стало заметно — он порой тоскует по встрече с «демоном». Не для демонстрации власти. Чтобы всмотреться в глубокое. В «порядочных» он вложил свой, непонятный для обывателя, смысл. Он не про наше понимание.
— Сколько в камере сидит человек?
— Два, четыре, шесть.
— Один серьезный, или бизнесмен, или чиновник заезжает, а там два дропа и мигрант — это же пытка, — смеюсь.
— Бывает и так: таджик, узбек, киргиз и русский, — поддерживает Ануфриев.
— Русские бывают разные — может, он дроп. То есть такой же по поддержанию разговора. Поступают просьбы — посадите меня к равным, я больше не могу?
— Мы ситуацию рассмотрим, но по требованию не будем пересаживать. Сделаем так, чтобы нам было удобно.
Какие времена — такая и лютость. В старых «Крестах» в четырехместную камеру в 8 «квадратов» заталкивали по 14 рож — вот это было плотно. А сегодня тихо сидеть на троих с двумя пустышками — мама не горюй.
— Сколько сотрудник проходит в день? Новые «Кресты» необъятны.
— Двадцать тысяч шагов по шагомеру. У каждого свой участок. Это же город. Ежедневно двести с лишним человек прибывает, двести с лишним убывает. Всех надо спустить с этажей, три тысячи шестьсот покормить три раза, следственные действия, прогулки и так далее.
— Внутри старых «Крестов» всегда стоял гул — крики, лязг, там ночная жизнь процветала, лешие бродили, а с четырех утра до четырех сорока пяти утра тюряга замирала. Называлось часом тишины. Новенькие просыпались от тишины, как артиллеристы, когда орудия застывали.
— У меня гула нет.
— Довели тюрьму…
Уверен, в этот миг старые «Кресты», как уже метафизическое пространство, тоже обхватило центральное здание храма своими двумя крестообразными домищами: «Ё-моё!»
— Приезжают, правда, родственники, кричат с воли.
— Ну, хоть тут традиция.
— Выходишь в двадцать три ноль-ноль на обход — просто пройти по территории — и слышишь перекрикивание из камер. Но в основном не на русском языке.
— Крик — тюрьма-старуха, дай мне кликуху — уже в былинах?
— Да.
Купол старых «Крестов». Будто снято в Византии
— Правила тюремные, что от них осталось?
— Ничего.
Помолчали. Как выпили не чокаясь.
— Никаких понятий не существует. По крайней мере в Петербурге, в «Крестах» — нет. Приезжают из дальних регионов — там осталось.
— Операм не скучно? — спросил, не подумав, что операм-то лет сколько? Они же чуть старше новых «Крестов».
— Сейчас другое — экстремизм, терроризм. По-настоящему с радикальным исламом мы бороться еще не научились. До конца. Последние полгода много проводится лекций с экспертами по этим явлениям — как подойти к человеку, как его перетянуть на свою сторону. С АУЕ* тоже долго боролись.
*Признано экстремистским движением, запрещено в РФ.
— Ну, с этим боролись или делали вид, что боролись, с 20-х годов прошлого века.
— В конце концов победили.
— Не вы победили, победило время. Я бы сказал, время зумеров, ну и так далее.
— Мы тоже вклад внесли.
— В старых «Крестах»… Вы же наверняка там были. Во дворике стоял бюст Ленина…
Бюст вождя во дворе старых «Крестов»
— В старых «Крестах» впервые я был еще в 1998 году, мы в конвой туда ездили.
— Вы в Вэ-Вэ служили? (ВВ — внутренние войска, ныне — Росгвардия.)
— Нет, я заканчивал военно-топографическое училище, и мы возили арестованного курсанта, а в старые «Кресты» я съездил буквально недели три назад. Надо же вдохнуть ту эпоху.
— Как в заброшенный музей?
— Да. Там было намного проще.
— Проще?
— Компактней.
— Ну… Там порой доходило до двенадцати тысяч человек на тысячу камер. Конфликты вылетали, как искры из костра.
— Да я вообще не понимаю, как там работали.
— Там во дворике был бюст Ленина, он же стоял на балансе и наверняка где-то у вас в подсобке остался. Конечно, его сегодня дико будет опять воздвигнуть, но арт-объект-то знатный. Удивительно, что кто-то когда-то в 70-е годы поставил Ленина в тюрьму.
— Не знаю. Единственное, что мы перевезли, — это царский сейф из кабинета начальника «Крестов». И он стоит у меня в кабинете.
— Вы уходили из Минобороны в каком звании?
— Капитан.
— Вы откуда родом?
— Псковская область.
— Когда в царской России армейские офицеры переходили в жандармерию или тюремное ведомство, это воспринималось, я бы сказал, со скрипом.
— Нет, я всю жизнь хотел быть опером. У меня отец работал в уголовном розыске, и я с детства был пропитан этой службой — еще маленьким часто бывал в дежурной части милиции, из школы приходил и сидел у него в кабинете. Но он был против, так и говорил: «Нечего тебе в уголовном розыске делать — нечего в этой грязи ковыряться». Я пошел в школу милиции, а он сделал так, что меня не взяли. Не пускал меня, и всё. Говорил: ты же мужик — иди послужи в армию. Послужил, он говорит — подпиши контракт. Еще пять лет прослужил, а потом я уже офицер. Но уже через год после начальника отряда в колонии я стал оперативником.
— Достал свою мечту?
— Да.
— Каков средний возраст вашего подчиненного?
— Тридцать.
— То есть рожденные в середине 90-х, а к 2007-му они только осознали, что земля круглая. Они поймут, если мы им начнем рассказывать, как было? Или как к Мюнхгаузену будут относиться?
— Вряд ли поймут, а тем более прочувствуют.
— Когда последний раз в новых «Крестах» была нормальная драка?
— Драки не помню. Словесные конфликты бывают.
— Перепалки вместо кулака?
— Да. Ежеминутно сотрудник ФСИН смотрит монитор.
— Карцер хоть остался?
— Да, до пятнадцати суток.
— А раньше было до десяти. Камеры в карцере с шубой? (Шуба — бетон, набросанный на стены таким образом, что колко прислоняться.)
— Нет.
— Шконки откидываются-пристегиваются?
— Да.
— Одежду меняют на робу?
— Да.
— А температура какая в карцере?
— От восемнадцати и выше. Отопление у нас — высший класс. Мороз на улице — за тридцатку, а люди в трусах лежат на кроватях.
Полковник сказал «кроватях», а не на шконках. Первый раз слышу такое от сотрудника его уровня, да и от сотрудника вообще.
— Когда пришли в систему, у вас была цель?
— Стать опером. Я же говорил. Общение люблю.
— Начальник изолятора, причем такого огромного, — это про другое.
— Да, здесь уже другие задачи. Основная задача — накормить, а вот одеть, обуть — это больше относится к хозобслуге. Чтобы не было недопонимания: весь изолятор мы точно не одеваем и не обуваем. Все же здесь живут в гражданской одежде. Одеть-обуть — это касается уже осужденных. Вы сами понимаете.
— Отдали мечту? Как же так?
— Когда тебе предлагают возглавить такой изолятор, значит, не зря работал. Значит, нельзя разочаровать.
— «Кресты» — самые большие в России?
— В Европе. Три таких в мире. Американский и в Латинской Америке, но там тюрьмы.
Скорее всего, он имеет в виду тюрьмы в Техасе и Сальвадоре. Это не совсем так, но я не в «Википедию» зашел.
— Если мы сравним условия содержания здесь по системе звезд, забудем, что это «Кресты», просто дадим условия. Сколько звезд?
— Пять! С точки зрения тюрем. Олл инклюзив. Стирают за тебя, кормят, гулять водят, книги выдают.
За весь наш разговор Ануфриев при этих словах впервые расцвел.
— Остались еще бедолаги — ни родины, ни флага?
— Да, по семь-восемь-девять судимостей. Такой сам говорит — зиму пересижу у вас в тепличных условиях и выйду. Он бутылку из магазина утянет, на крыльце выпьет и ждет наряда полиции. У них в жизни ничего не осталось. А по питанию мы выше даже Москвы. Вкуснее. Тем более люди разные заезжают, некоторые едят свое, а таким незазорно положить добавку — ешь не хочу.
При СССР бездомным быть запрещалось и им давались подписки о недопустимости подобного образа жизни. При трех подписках их закрывали на несколько месяцев. К морозам они часто приходили в отделения милиции и требовали дать им третью подписку. Пока она оформлялась, проходила через Информационный центр, они — чтобы не выгоняли — мыли полы в милиции, чистили снег перед входом. Ничего не меняется.
— Сколько денег выделяется на еду одного человека?
— Суточная норма — 120 рублей.
Трактую: это не чашка кофе, в общем котле тюрьмы — это нормально.
— Остались ли в жаргоне обозначения пищи — кровь мента, жуй-плюй, передай другому? (Борщ, рыбный суп.)
— Нет. Баланда осталась, хотя это уже и не баланда, но это слово никогда не уйдет.
Баланда
— А кум остался? (Так исторически именуется оперативник.)
— Нет. Только если среди сотрудников, и то прошедших много.
— А понятие «хозяин» осталось?
— Хозяин остался.
Ануфриев произнес это без гордости. Опять удивил. Надеюсь, это воздействие гриппа.
— Работать стало спокойно, но скучно?
— Мне скучать некогда. Много документов, а потом провожу приемы — я сам этого хочу. Вопросы разные — как составить доверенность, можно ли свидание, иногда жалуются, мол, незаконно здесь нахожусь. Мне интересно. Есть те, кто заехал, уже сидевший со мной в колонии. Порой кричат: «Александр Сергеевич!..»
Мне были бы неинтересны такие приемы. Вот в старых «Крестах» как-то братва из клана Акулы с «тамбовскими» закусилась, так они стрелу персон на 50 пытались устроить в прогулочных двориках. Тогда начальнику «Крестов» действительно было интересно их утихомиривать.
— Полосатые приезжают? (Особо опасные рецидивисты одеты в полосатую робу.)
— Да. Он же видал все и попадает в гостиницу. Их отсюда не выгнать.
— Когда уходите с работы?
— После восьми.
— А приходите?
— До восьми.
— Сколько ехать домой?
— Часа полтора. На семью остается вечером час, утром — час.
— Бывало, раньше на настроении сотрудникам кричали: «Командир, ты сам-то сколько засидел?!» А в ответ — четвертак!
— Нет уже такого.
— На улице случайно видите лицо — узнаете засиженного?
— Конечно. Конечно, определю. Этот сидел — по взгляду вижу, этот у меня сидел. Иногда ко мне подходят — здороваются те, кто у меня сидел.
— Наколки делали у вас в колонии?
— Да.
— В «Крестах»?
— На удивление — нет.
— Раньше можно было считать человека по «наскальным» надписям на теле. Вы за язык, по которому можно понять человека?
— Я от этого далек. Даже когда я был курсантом, то не понимал, зачем это, хотя некоторые набивали даже в училище.
— Татуировка придумана не военными и не уголовниками, а двадцать тысяч лет назад. Когда вы последний раз видели идейную татуировку?
— Недавно.
— Это кто-то из старой школы?
— Нет. Молодые. Не только на плечах, но и на коленях воровские звезды набивают. Но на воле. Вы не поверите — для него это просто тату. Насмотрелся что-то, пришел в салон-тату и наколол.
— Какая прелесть.
Мы смотрели друг на друга и беззвучно смеялись, а передо мной тут же восстала из памяти недавняя картинка — сижу в парилке, а рядом персонаж с текстом на ноге: «Они устали ходить под конвоем». История страны, а не дизайн кафешки.
— Я таким иногда говорю: «Дурень, ты понимаешь, что на некоторых зонах за это могут еще спросить?»
— Понимают?
— Нет.
— Если в рейтинг поставим силовиков — прокуратура, СК, ФСБ, МВД, где будет ФСИН? На каком месте по зарплате будет стоять тюремщик?
— В самом низу рейтинга.
— В подвале? Как говорит последний начальник старых «Крестов» Вадим Львов: «В конце пищевой цепочки».
— Я сказал — внизу.
— Это же не государственный умысел, но так было всегда. Как вы думаете, почему человека тюрьмы ставят ниже? Испокон веков.
— Сейчас более-менее. Для офицерского состава. Для младшего состава — для пехоты — не очень.
— Пехотинец сколько?
— От пятидесяти. Но вот армия в 2000 году внизу была, палкой не загнать было, а теперь все изменилось.
— Кадровый голод какой?
— 50 процентов.
— Получается, сотруднику надо проходить не две тысячи шагов, а сорок тысяч со скоростью в два раза большей?
— Да. Но у нас год идет за полтора.
— Тревога когда в последний раз объявлялась?
— У нас каждый день может объявляться.
— Во как! Например?
— Не заходит в камеру — хочет позвонить домой.
— И при чем здесь тревога?
— Потому что так принято. Или плохо стало кому-нибудь.
— Уловители для ключей остались?
— Да.
Уловитель. В случае опасности контролер кидает туда ключ, и бунтовщику уже не попасть в другое отделение
— Как придумали при Александре Третьем, так лучше и не придумали?
— Да.
— На СВО много просится?
— Да, много патриотов.
— За 2025 год сколько?
— Сотни… Сотни, а заявлений больше пяти тысяч.
— Не понимаю, откуда такие цифры.
— Каждый второй пишет. Но не все попадают.
— Так у вас мало тяжелых, то есть тех, кому грозит надолго.
— Мало.
— Так кто это?
— Это 228-я (наркотики), 158-я (кражи), тяжкие телесные. Это военкомат работает.
— А как технически это происходит?
— Приходит сотрудник Минобороны, арестованному года три-четыре сидеть, а ему объясняют, какие ему деньги положены, социальные плюсы, реабилитация.
— И с трех лет уходят?
— Да.
— Сильно. А вот еще вам вопрос. Представим, что по какой-то сказочной причине я к вам заезжаю. Бывает. И прошу вас поселить меня вместе с арестованным за давнее убийство журналиста Максимова Михаилом Смирновым. Я же приходил, брал у него интервью, у нас нет злости между друг другом. Поселите?
— Нет.
— Отчего же? Где законные противоречия?
— Мы же не санаторий и не в гостинице, где подбираем клиентов на свое усмотрение. Если каждый будет говорить, с кем я хочу и с кем не хочу, то зачем здесь вообще я? Автозак подъехал, выгрузил и они пошли по «Крестам» сами искать, в какой камере им удобней?
— Сколько телевизоров по камерам?
— Телевизоры согласно процедурам распределяются по камерам навечно, заходят от предприятий в качестве гуманитарной помощи, рассматривается это все на комиссии.
— Сколько камер?
— На одном «кресте» 1012 и на другом — 1112.
— Сколько телевизоров?
— Процентов 70–80.
— Александр Сергеевич, снято.
Точно такие же таблички висели в старых «Крестах», причем со времен конца ХIX века.
Когда вышел из следственного изолятора № 1, когда-то называемого тюрьмой НКВД № 1, рядом со зданием для приема передач увидел несколько цыганок. Сочных, густо раскрашенных — не пропадешь, но горя хватишь. Они резко перекрикивались, под ногами у них громоздились кутули. Зацепился с одной взглядом. Ух ты — опасная, как пыльная роза с шипами.
Не, не все еще стерто.
Евгений Вышенков,
«Фонтанка.ру»