Лауреатом ежегодной премии «Звезда Театрала» в номинации «Легенда сцены» в 2025 году стала народная артистка РФ ведущая актриса Малого театра Людмила Полякова. Что для Людмилы Петровны значит звание «Легенда сцены» и как сложился её творческий путь? Об этом актриса рассказала журналу «Театрал».
– Мы однажды с сыном дурачились, – вспоминает Людмила Полякова. – И он мне говорит, «Мама, давай я определю, сколько тебе на самом деле лет». Я прошла тест, который он предложил, и вдруг Ваня говорит: «Мама, ты понимаешь, что, судя по ответам, тебе 17 лет?» У меня слезы брызнули из глаз, я говорю: «Боже, Ваня, этого быть не может, мне же почти 87 лет». То есть, 17 и 87 – это просто фантастический срок. Прошла огромная жизнь... Потому что, представить себе женщину 87 лет, ну, это уже практически всё. Это так, тихо-тихо где-то сидеть, более-менее о здоровье своем думать, ну и немножко заботиться, если есть о ком – внуки, правнуки.
Но у меня же еще есть сцена, на которую я, просто благодарение судьбе, как минимум раз десять в месяц выхожу. На эту прославленную, гениальную сцену Малого театра. И вот здесь нельзя не поверить, что есть какая-то предначертанная судьба, кто-то ведет меня в этой жизни. Потому что не может быть, чтобы вот так фантастически всё сложилось.
– Вы родились и выросли в Москве, городе, наполненном творческой жизнью. Неужели в детстве не мечтали стать актрисой?
– Нет, что вы. Ничто в моей жизни не предполагало вот такой судьбы – чтобы я стала актрисой Малого театра, народной артисткой.
Я родилась в 1939 году и когда началась война отец ушел на фронт, а нас с мамой отправили в эвакуацию в Муром. Вернулись в Москву мы после войны, отец с фронта не пришел, то ли погиб, то ли пропал без вести. Мать работала с утра до ночи, чтобы как-то прокормиться, но всё равно жили мы очень бедно, в маленькой шестиметровой комнатке. Трудно себе представить, но у нас в доме даже книг не было. Поэтому я все время жила в своих каких-то фантазиях. И, конечно, ходила во все кружки при Доме пионеров, в том числе и в кружок художественной самодеятельности.
Но стать актрисой… такое даже в голову мне не приходило. Хотя очень любила поэзию. Когда пошла работать почтальоном, уже смогла покупать какие-то книги. А, первое, что я сделала, купила пластинку «Первый концерт Рахманинова», практически ничего не зная о композиторе. Просто услышала эту фамилию по радио. И вы представляете, как это на меня подействовало. С тех пор, как я услышала эту музыку, во мне что-то изменилось.
Мне вдруг подвернулся Генрих Манн со своим королём Генрихом IV («Зрелые годы короля Генриха IV») и я влюбилась насмерть. Кроме этого короля Генриха IV для меня вообще ничего не существовало в этом мире. И думаю, ну он же смог... Я полюбила также Анатоля Франса, Фридриха Дюрренматта и захотела быть переводчиком. Стала учить французский язык, посещала подготовительные курсы в Институте иностранных языков и каждый день переводила по полторы-две страницы текста. При этом еще работала машинисткой на Неглинной.
Я всё умела делать – вязать, шить, и ходила вся из себя – белые воротнички, манжеты. А на Неглинной, напротив Щепкинского училища, в то время открылся кафетерий, где впервые в Москве установили кофе-машину и готовили эспрессо. Мы туда бегали пить кофе, и нам казалось, что мы просто за границей живем. Однажды мой взгляд упал на объявление, в котором было написано, что в Театральном училище имени Щепкина открыт набор на вечернее отделение актерского факультета. И я решила попробовать поступить.
– Получается, что судьба привела вас на Неглинную улицу и указала на объявление…
– Да. Причем, это было единственный раз в жизни, когда в Щепку набирали на вечернее отделение. А самое главное, что в этот момент какие-то высшие силы послали мне Юрочку Соломина. Они с Виктором Ивановичем Коршуновым были молодыми педагогами, и уже набрали свой первый дневной курс. Но провидение так распорядилось, что Юра зачем-то спустился на эти прослушивания.
А там я худая, длинная, в чем-то черном с белым воротничком читаю Дмитрия Кедрина «Пожар над Москвой». Выдала всё это со страстью приёмной комиссии и Соломин побежал наверх к Коршунову, сказал: «Там такая девка, её нужно брать». На что Коршунов ответил, что у них всё набрано и нет ни одного лишнего места. Не знаю, как Соломин уговорил Северина, он тогда был ректором Щепкинского училища, как он его убедил, не понимаю, но меня приняли.
Вот в этот момент Юрий Соломин и был этой моей судьбой. Если бы он случайно не оказался там, я бы стала поступать в Институт иностранных языков на Метростроевской.
Это первое его судьбоносное вмешательство в мою жизнь.
– Если было первое, значит, должно быть и следующее…
– А следующее произошло через много лет. Я к тому времени уже поработала в нескольких московских театрах, и на моем счету были очень значимые роли. Снялась в замечательных картинах, таких, как «Агония» режиссера Элема Климова, «Восхождение» Ларисы Шепитько, «Михайло Ломоносов» Александра Прошкина. Но настали такие времена, что кино почти не снимали, в театры зритель тоже не особенно стремился. И вдруг мне предлагают съемки в фильме «Униженные и оскорбленные», на главную роль в который режиссер Андрей Эшпай пригласил кинозвезду Настасью Кински.
Небольшой проект – всего 4-5 съемочных дней, но хватит, чтобы месяц кормить семью. Прихожу на съемочную площадку, сажусь в гримерку, а за соседним столиком сидит Юрочка Соломин: «Ну, привет, старуха! Как жизнь?» Отвечаю: «Ничего и никак». Он посочувствовал и позвал меня в Малый театр, в котором уже был художественным руководителем. Таким образом, в 1990 году я оказалась в труппе Малого театра.
Что это – судьба, высшие силы, которые не дремали? Второй раз Юрий Мефодьевич Соломин поменял мою жизнь.
– Не сложно было входить в состав труппы, в которой была своя иерархия?
– Это было не просто, к тому времени мне уже исполнилось пятьдесят лет. Но и Юра, и Виктор Иванович Коршунов помогали мне адаптироваться. Вскоре я ввелась на главную роль в спектакль «Дядюшкин сон» по Достоевскому, и она стала моей первой главной ролью в Малом театре. А дальше пошли «Недоросль», «Горе от ума», «Волки и овцы», «Бешеные деньги», «Ревизор». За спектакль «Правда хорошо, а счастье лучше» мы получили «Золотую маску».
С Юрием Соломиным мы знали друг друга более полувека, но я никогда и ничего у него не просила. А он ждал, и однажды, когда мы с ним играли «Горе от ума», в перерыве спрашивает: «Ну что, старуха, ведь тебе уже 80 будет, что бы ты хотела сыграть?» Я говорю: «Да есть у меня одна пьеска». А я помнила пьесу «Дальше – тишина» по сценарию Виньи Дельмар еще со времен своего студенчества, когда мы по несколько раз ходили на спектакль с Фаиной Раневской. Помню, как рыдала на спектакле и даже не вытирала слезы, и моя блузка была вся мокрая от слез.
Вечером я прислала Юрию Мефодьевичу пьесу, а утром он мне позвонил и сказал, что проплакал всю ночь, видимо у него в этот момент был непростой период. И он поставил спектакль «Дальше – тишина», который по всем канонам получился просто выдающимся. Это самое потрясающее, что Юрочка для меня сделал.
– В спектакле «Дальше – тишина» в ваших глазах стоят такие неподдельные слезы. Это что – актерская техника, основанная на системе Станиславского, или же глубокое внутреннее переживание?
– Нет, какая техника? Я вообще не понимаю, что это такое. Вот сейчас я играю в спектакле «Летят журавли» режиссера Андрея Житинкина. Все знают этот гениальный фильм Михаила Калатозова по пьесе Виктора Розова «Вечно живые» с просто потрясающими актерскими работами. Но это кино, большие возможности, а мы играем пьесу своими скупыми средствами. И мне практически ничего не значащими фразами нужно передать чувство матери в тот момент, когда её сын говорит, что уходит на фронт. Я сама погружаюсь вот в этот жуткий совершенно момент, как если бы действительно услышала это от своего сына. Я это чувствую…
Актер может обрыдаться на сцене, а зритель останется равнодушен к происходящему, а бывает наоборот, актер не проронит ни слезинки, но зритель будет рыдать. И чтобы получилось именно так, я всё пропускаю через себя. И очень ценю, когда после спектакля ко мне подходят зрители, благодарят и говорят: «Только умоляем берегите себя». То есть, понимаете, какая отдача.
Но у меня есть одно хорошее качество, я умею быстро переключаться. Допустим, стою за кулисами перед выходом на сцену, могу на какую-то реплику ответить, анекдот даже прослушать. Потом делаю шаг на сцену и наступает совершенно другая реальность. Затем делаю шаг назад, и снова попадаю в эту действительность.
– Когда я смотрела спектакль «Дальше – тишина», то подумала о вашей книге «Мой путь к «старухам» Малого», благодаря которой вы стали лауреатом премии «Театральный роман – 2019». Возможно, этот спектакль стал вашим завершающим шагом на пути к званию «великой старухи Малого».
– Обратите внимание, что слово «старухи» взято в кавычки, этим я хотела показать, что это ирония. Но прежде нужно рассказать маленькую предысторию. Дело всё в том, что во МХАТе всегда ценились старейшие актеры-мужчины, такие, как Михаил Яншин, Алексей Грибов, Марк Прудкин, Борис Ливанов, Павел Массальский. А в Малом предпочтение отдавали, так называемым, «старухам» – Александре Яблочкиной, Евдокии Турчаниновой, Марии Ермоловой, Елене Гоголевой, Вере Пашенной. Эти актрисы держали репертуар театра и на них специально приходили зрители. Конечно, и прекрасные мужчины-актеры тоже были, но звание «старуха Малого театра» – это считалось просто высшей точкой творчества.
И поскольку этот «Мой путь к «старухам» Малого», я взяла в кавычки, то просто рассказываю о своей незамысловатой жизни. О том, какое получаю удовольствие от того, что выхожу на сцену.
Это книга-дневник, который я веду с 1956 года и продолжаю вести и сейчас.
Понимаете, для меня это, ну, как бы мой собеседник, которому я могу всё высказать, могу разобрать какую-то ситуацию, сложившуюся в семье, или на работе.
Как получилось с этой книгой-дневником? Была тогда незабвенная моя Вера Максимова, наш театровед, очень знаменитый, главный редактор журнала «Вопросы театра». И вот мы однажды были на гастролях Малого театра, путешествовали по Волге, останавливались во всех центральных городах, играли спектакль, проводили встречи. И мы с ней как-то заспорили про какую-то дату. Она говорит: «Мила, это было тогда-то». Я отвечаю: «Вера, ты мне будешь говорить. Я тебе принесу тетрадь, и ты поймешь, когда это было». И показала ей эти самые записи. И вот тогда, помню, первое, что она сделала, напечатала отрывки из дневника в своем журнале. А потом уговорила меня издать отдельную книгу.
– А почему вы решили доверить самое сокровенное дневнику, а не скажем, поделиться этим с мамой, или с подругой?
– Понимаете, с самого детства я была очень одиноким человеком. Ведь даже до момента поступления в училище имени Щепкина у меня не было друзей. Не было никаких романов, поцелуев, мне это было совершенно не интересно. Только когда я стала студенткой, у меня появились друзья, сокурсники. А до 20 лет у меня же вообще ничего не было. И чтобы как-то отвлечься, с кем-то посоветоваться я стала вести записи.
Скажу как на духу – в этой книге нет лжи, в ней опубликовано всё без купюр. Обо всем, что происходило со мной, я рассказываю абсолютно откровенно. В моей жизни было всё – и радости, и печали, и потери. Но я ничего не хотела бы в своей жизни изменить.
– К сожалению, в жизни действительно изменить ничего нельзя. Самое главное, что сейчас, как вы сами утверждаете, вы вполне счастливы.
– Сейчас у меня настал такой возраст, когда я, как ни странно, даже с большей отдачей работаю на сцене и с большим добром, которое накопила за всю свою жизнь, иду в зрительный зал. И главное, что у меня нет ни к кому никаких претензий. Никаких. Не собираюсь выяснять каких-то отношений. Просто хочу отдать добро.
Я очень благодарна за спектакли, которые у меня сейчас остались. А сколько у меня было совершенно прекрасных работ в кино. И мне за них не стыдно. Это такое счастье дожить до момента, когда работа тебе приносит радость. И она оправдывает твоё существование, и думаешь, ну, значит, всё было не просто так.
После спектакля, когда возвращаюсь домой, я очень люблю сидеть на лоджии с бокалом белого сухого испанского вина и мысленно общаться с тем, кто высоко над нами. Я живу на последнем этаже 9-этажного дома, что расположен на Петровском холме и из моей квартиры открывается прекрасная панорама на Москву. Внизу Трубная площадь, Цветной бульвар, Сретенка, из одного окна я вижу Кремль, из другого – Московскую соборную мечеть.
А самое интересное, что по левую руку – моя Самотека, место, где я родилась. Как вы думаете, что я могу испытывать?
И вот так я сижу, и в этот момент надо мной только небо. Мне даже не нужен собеседник, я не понимаю, что такое одиночество. Я просто растворяюсь в этом во всем. Наверное, это и есть счастье. Вот это для меня самое блаженство, когда я знаю, что хорошо выполнила свой долг, хорошо сделала свою работу. А теперь могу просто сидеть, общаться с небом, и думать – Боже мой, как интересно сложилась моя судьба.
Елена Миленко, «Театрал», 15.12.2025
https://www.teatral-online.ru/news/39287/