В рамках организованной Институтом экономики (совместно с УрФУ) программы повышения квалификации «Промышленная политика в новых условиях» Екатеринбург посетил Юрий Симачев, директор по экономической политике НИУ ВШЭ и руководитель Центра исследований структурной политики.
Он провел лекции для слушателей программы «Промышленная политика в новых условиях» и поделился своим мнением о глобальной конкуренции и реакции российских предприятий на санкции в уникальном интервью специально для Института экономики УрО РАН.
Мы поговорили с экспертом о нарастании глобальной конкуренции и инструментах, которые могут помочь справиться с новыми вызовами, а также о реакции российских предприятий на санкции.
— Юрий Вячеславович, почему сегодня во многих странах государство играет все более активную роль в формировании структуры и организации промышленности?
— В послевоенное время (1950-e годы), в период индустриализации, промышленная политика была крайне популярна, но тогда ее рассматривали в первую очередь как базовый инструмент для развивающихся стран. Позднее стала доминировать идея, что государству лучше совсем не вмешиваться в экономику, и все будет хорошо. Однако это представление перевернул мировой финансовый кризис 2008-2009 годов. После него условия для глобальной торговли ужесточились: она уже не обеспечивала прежнего вклада в экономический рост, и многие страны пытались себя защитить свои рынки от внешней конкуренции. То, что в этих обстоятельствах экономики крупных развивающихся государств, например Китая, демонстрировали значительные успехи, заставило правительства развитых стран обратить пристальное внимание на подходы, применяемые в других частях мира. Это и определило интерес в последнее десятилетие развитых стран к инструментам промышленной политики, в том числе к прямому стимулированию определенных отраслей и рынков.
Также в этот период существенным образом усилилось противостояние между определенными державами из-за разницы в ценностных представлениях о том, как все должно развиваться. На это накладывается обострившаяся конкуренция в сфере прорывных технологий: страны стремятся получить доступ к инновациям, не желая при этом делиться собственными наработками. Заметными, в частности, стали такие явления, как «решоринг» и «ниаршоринг», когда производства возвращаются в родную страну или в близкие дружественные страны. Конечно, помимо соображений безопасности эти процессы вызваны желанием сократить транспортные издержки и воспользоваться плодами технологической трансформации производств, которые сделали экономически оправданным использование дорогого человеческого капитала, имеющегося в развитых странах.
— Конкуренция и заимствование подходов промышленной политики идет только между развивающимися и развитыми странами?
— Нет, последние тоже довольно серьезно соперничают между собой, например, в области цифрового суверенитета, пытаясь определить, кто и как будет контролировать облачные вычисления, регулировать доступ к информации. В условиях технологической революции это довольно важные моменты.
Если говорить в целом, то промышленная политика может быть как оборонительной, так и наступательной: соответственно страны пытаются или обеспечить конкурентоспособность собственной экономики, или ослабить соперников, чтобы они не стали такими же технологически сильными. Для этого существуют самые разнообразные инструменты. Например, достаточно широко применяется скрининг входящих иностранных инвестиций, чтобы зарубежные компании не получали бесконтрольный доступ к тем или иным «чувствительным» технологиям. Более того, сегодня развивается скрининг исходящих инвестиций, потому что создание национальными компаниями производств за пределами родной страны тоже сопровождается некоторыми рисками.
— Можно ли импортозамещение и стремление к технологическому суверенитету назвать магистральными линиями промышленной политики России?
— Это зависит от подхода к этим терминам. Иногда под импортозамещением понимают, что вообще все должно быть своим. С моей точки зрения это не совсем верный подход, потому что принцип разделения труда в мире продолжает сохраняться, и ни одна страна не может в одиночку выпускать весь необходимый ей объем товаров. Это просто неэффективно. И если так сложилось, что у нас по сравнению с другими странами много людей с высшим образованием, то соответственно мы должны специализироваться в том, что требует высшего образования. Мы должны заниматься сложным импортозамещением, производством товаров с высокой степенью прибыльности, инновационности и международной конкурентоспособности.
Собственно говоря, импортозамещение — важнейший инструмент обеспечения прогрессивных структурных изменения в экономике. Для этого нужно ориентироваться не столько на формальное уменьшение импорта и создание полных аналогов, сколько на разработку чего-то улучшенного и даже нового, имеющего перспективы для экспортных поставок. Зарубежный опыт свидетельствует, что если страна ведет курс на простое импортозамещение, без прицела на экспорт, то позиции национальной экономики по конкурентоспособности с течением времени серьезно ухудшаются. Недостаточная конкуренция, слабый приток новых идей, отсутствие внешних взаимодействий всегда портят мотивацию к развитию.
Что касается технологического суверенитета, то здесь тоже необходим здравый подход. Страна должна обеспечить свою экономику не всеми возможными технологиями, а только теми, которые важны для стабильного социального-экономического развития государства и его безопасности. Такие технологии можно разрабатывать самостоятельно, а можно получать от других стран или разрабатывать их совместно, если при этом не формируются структурные зависимости. Мир большой и разный, поэтому поле для международных взаимодействий все равно остается.
— Вы с коллегами в одной из работ анализировали факторы близости российских фирм к технологической границе — наиболее передовому уровню производства товаров и оказания услуг. Есть ли у вас рецепт, как взрастить лидеров инноваций?
— Простых рецептов нет, но важна среда, наличие так называемой инновационной экосистемы. Она складывается из сосредоточения талантов, плотного взаимодействия разных игроков, хорошего дружественного регулирования и активного участия институтов поддержки. Немаловажным для правильной инновационной экосистемы является также бережное отношение к человеческому капиталу. Система не должна отторгать людей, чьи инновационные проекты завершились неудачей. Если не было никакого оппортунизма и злоупотреблений, то эти люди имеют право продолжать попытки. Надо помнить, что инновационный процесс всегда сопровождается рисками.
— А какие возможности в плане развития такой среды есть у региональных властей?
— Мне кажется, что значительные, потому что им как раз легче всего собрать в одной точке разные группы интересов, обсудить с ними, как будет выглядеть региональная экономика и местные города. Когда возникает такое общее видение, бизнес и наука начинают на это ориентироваться, т.е. у них происходит удлинение горизонта планирования, а это очень полезно для инноваций.
— Возглавляемый вами центр также провел масштабный опрос 1860 российских промышленных предприятий, чтобы оценить их адаптацию к санкциям. Какими выводами вы можете поделиться?
— Безусловно, санкции вызывают сильный внеэкономический шок. Обычный финансовый кризис, как правило, бьет по слабым компаниям, поэтому считается, что он имеет во много «очистительный» характер, способствуя последующему укреплению экономики. Но кризис, который наблюдается сейчас — структурный, связанный с внеэкономическими причинами — совсем не «очистительный». Он бьет по наиболее сильным и конкурентоспособным предприятиям, которые включены в глобальные цепочки создания стоимости, активно импортировали и экспортировали продукцию.
Несмотря на этот сильный удар, эти компании оказались очень гибкими и проявили решимость в том, чтобы справляться с возникшими проблемами, искать новых поставщиков, выходить на новые рынки. Можно сказать, что российская экономика проявила высокий адаптационный потенциал во многом именно благодаря частному сектору. Собственники искренне хотели сохранить свой бизнес, продолжать его развивать.
Если же говорить в целом, то мы увидели по крайней мере три стратегии реагирования российского бизнеса на санкции. Одна треть предприятий, оценили ситуацию как очень тяжелую и, может быть, проявили пассивность, решив сократить объемы производства, число занятых и инвестиции. Другая треть взяла на вооружение логику перестройки: они внесли изменения в цепочки сбыта, вышли на новые экспортные рынки, поднастроили направления инвестиций. И, наконец, была третья группа, которая сказала: «Нам важно заниматься инновациями, осваивать новую продукцию». Т.е. они увидели в этих изменениях некоторые новые возможности, открывающиеся ниши, в том числе на российском рынке. Конечно, все не так просто, как я рассказываю, но важно, что эффект от санкций не были фронтальным, отнюдь не все компании стали сжиматься и переходить на технологию «минус один уровень», причем последнее было скорее временным, тактическим адаптационным решением.
Павел Киев