Завтра, 19 февраля, начнут судить журналистку Катерину Борисевич и врача Артема Сорокина. Их обвиняют в разглашении информации о состоянии Романа Бондаренко, умершего после того, как его избили неизвестные на «Площади перемен» в Минске. Жена доктора Наталья рассказывает, что Артем просил ее не приходить на суд: не хочет, чтобы близкие и коллеги видели его за решеткой. «Но я ему ответила, что стесняться нечего, и в любом случае я буду рядом. Мы в браке десять лет, мне абсолютно все равно, в каком образе он там будет», — говорит Наталья. И рассказывает, в каком настроении она ожидает суда.
Артем Сорокин — врач высшей категории, ему 37 лет. С 2013 года он работает анестезиологом в Больнице скорой медицинской помощи. По словам его коллег, был период, когда он переходил на постоянную работу в ЦРБ Марьиной Горки и Червеня, но БСМП никогда не бросал: брал дежурства. С 2019 года эта клиника стала его основным местом работы.
Семья Артема Сорокина живет недалеко от Марьиной Горки. У них с Натальей трое детей: 9-летний Миша, 6-летний Федор и 3-летняя Лия. Наталья тоже врач — акушер-гинеколог. До недавнего времени она работала в больнице в Руденске. Месяц назад она уволилась.
— На самом деле, не сожалею об этом, потому что больше не могла справляться со всеми делами: ходить на работу, ездить в Минск с передачами к Артему, встречаться с адвокатом, заниматься детьми. Они сейчас у меня на первом месте. После суда буду что-то думать. Все зависит от решения судьи, — глубоко выдыхает Наталья. — Честно говоря, не понимаю, как я продержалась эти два месяца после задержания мужа. Просто наступил момент, когда я увидела, что из-за работы не успеваю уделять достаточно времени детям, у них появились проблемы со сном, у среднего сына — тик. Да, боялась бросить работу, предлагала главврачу перейти на другой график — хотя бы до суда, пока моя семейная обстановка не изменится. Но мне не пошли навстречу. Да и как можно работать, когда мысли совсем о другом.
По словам Натальи, суда она ждет с надеждой и тревогой. Надеется на лучшее — но готовит себя к худшему.
— Читаю новости — и мои надежды тают. Глупо, но до последнего надеюсь, — плачет Наталья. — Позволяю себе поплакать дома, чтобы на суде держаться. Там я не должна быть в слезах: мне нужно поддержать мужа.
Наталья рассказывает, что сперва Артем просил ее не приходить на суд: писал, что так ему будет проще. Об этом же он просил и коллег.
— Но потом я его переубедила. Как я поняла, он стесняется и не хочет, чтобы его видели в таком образе — за решеткой и в наручниках. Но я ему ответила, что стесняться нечего, и в любом случае я буду рядом. Мы в браке десять лет, мне абсолютно все равно, в каком образе он будет там и о чем станет говорить. В итоге через адвоката Артем передал, что мы можем прийти.
Наталья рассказывает, что Артем часто ей пишет. Правда, в последнее время письма приходят с переменным успехом. В них он «не жалуется» и всеми силами старается поддержать супругу.
— Очень переживает за меня, поэтому пишет только позитивные письма. Где-то даже шутит. Читаю их — и успокаиваюсь.
Наталья говорит, что физически и морально Артем чувствует себя неплохо, он держится, готовится к суду и тоже «надеется на лучшее».
— Перед одной из встреч с адвокатом он не спал: у него в камере появился храпящий коллега, поэтому выглядел муж не очень. Но они с сокамерниками как-то выкрутились: сделали из туалетной бумаги беруши. В последний раз он выглядел уже бодрее, когда смог поспать.
Единственное, на что за три месяца в СИЗО Артем Сорокин пожаловался в письме, — на отсутствие движения.
— Поэтому на прогулках они с сокамерниками бегают, — рассказывает Наталья. — Но, как я поняла, дворик там совсем небольшой: когда бегаешь, начинает кружиться голова. Артем пытается заниматься спортом хоть как-то, потому что движения действительно очень мало.
Также из писем Наталья узнала, что бывают моменты, когда Артему становится очень скучно — и тогда он читает книги вслух.
— У них в камере был телевизор, он принадлежал сокамернику, которого перевели. Артем, конечно же, не просил (он у меня ничего не просит), но друзья помогли купить телевизор. Я привезла его в СИЗО, попыталась передать, но не смогла — и очень расстроилась. «Нет технических условий в камере», — сказали мне, когда я назвала фамилию Артема и номер его камеры. Хотя еще полторы недели назад они были. Мне предложили написать письмо начальнику СИЗО, я написала, но ситуация никак не изменилась.
— Как чувствуют себя ваши дети? Они же видят ваше состояние.
— Я держусь, это просто сегодня расклеилась. Не плачу, но они замечают, что я стала редко улыбаться. Когда Федька выпалил что-то очень смешное, и я сильно рассмеялась, старший сын спросил: «Мама, ты смеешься?» Я и не замечала, что не улыбаюсь в последнее время.
Стараюсь ничего не говорить детям. Они не знают, что завтра будет суд. Но на них ситуация тоже отражается: они плохо спят, сны страшные снятся. Вижу, что им непросто дается то, что папы нет дома. У младшей дочки детский сад рядом с вокзалом. Когда она видит электричку, спрашивает: «Папина электричка приехала?» Она его ждет, задает мне взрослые вопросы: «Когда папа вернется с работы? Почему его так долго там держат?» Мальчишек стараюсь заняться по максимуму тренировками и бассейном, чтобы они меньше об этом всем думали.
Наталья говорит, что и после задержания, и сейчас коллеги Артема Сорокина поддерживают ее и всегда на связи, периодически приезжают в гости и играют с детьми, шлют ему письма и посылки.
— Абсурдно. И в этом абсурде мы живем. Коллеги Артема подавали за него ходатайство, чтобы изменить меру пресечения. Подписалось 315 сотрудников коллектива БСМП. Их подписи заняли 16 страниц. Но никакой роли эти ходатайства не сыграли. И сейчас в суде на что-то надеяться сложно.